Кучер мигом пояснил:
– Жеребёнок, сударыня. Чудесная лошадь из лучшей ветви амату. Говорят, отец у него такой огромный, что всадник головой дворцовые арки цепляет. Только вот верхом на нём почти никто не ездит. Одного только хозяина привечает, а остальных… Кого лягнёт, кого укусит.
Растерялась Заноза. Кучер это заметил и тотчас оправдываться стал:
– Вы, сударыня, не бойтесь. Жеребчик-то ещё маленький, смирный. Ему недавно шесть лун сравнялось. Совсем кроха.
Заноза страсть как лошадей любила. Разве тут откажешь?! К тому же посмотреть на чистокровного жеребёнка вблизи ох, как хочется!
– Давайте, – говорит, – доставлю ваш груз. Только как я узнаю, кому его передать?
Обрадовался кучер:
– Нет ничего проще! В порту вас непременно встретят. А, если, паче чаяния, нет, то вот вам сопроводительное письмо. Прочтёте и узнаете.
И суёт ей голубой конверт, сургучом залитый.
Хотела Заноза конверт разорвать (благо читать была обучена), только кучер не дал:
– Распечатаете на месте, сударыня. Такова воля моего хозяина.
Ишь, какая секретность! Хотела Заноза послать его к медвежьей бабке, только покосилась на ящик и передумала. С жеребёнком в дороге веселей. Что ей трудно, в самом деле?!
На прощание спросила, как звать поклажу. Кучер ответил, что никак. Имени у него пока нет, хозяйка назовёт, как захочет.
Выходит, коник послан в подарок богатой даме, а даритель себя раскрывать не желает. Ну, и пусть их!
Заторопилась Заноза. Погрузка-то поди уже кончилась, а надо ещё уговорить Кормчего жеребёнка на борт взять.
Тёмное прошлое и светлое будущее
Костёр почти догорел, оставив после себя лишь горстку рыжих углей. Сарпин спал рядом, свернувшись калачиком. Время от времени он глухо рыкал во сне, ворочался, клацал зубами, сопел и присвистывал.
За рекой светлело. Тёмные кроны деревьев стали хорошо различимы на фоне розоватой полоски восхода. Речная гладь, ещё свободная от ледяных оков, покрылась серебристыми бликами.
Выбравшись к реке, беглецы решили сделать привал. Селена предлагала идти дальше, несмотря на усталость, но её спаситель заверил, что бояться нечего.
– Мидавы не собаки! – хохотнул он. – След не возьмут. Так что прикорни чуток, хуже не станет.
Селена не могла ничего возразить. Усталость заглушила все прочие чувства, и, когда сарпин свернулся у разведённого белоголовым костра, она прилегла рядом.
Лицо горело, а спине было холодно. К тому же сказалось напряжение последних часов, и сон отступил, оставив лишь отупение и вялость.
Решив, что всё равно не уснёт, Селена поднялась, взяла прутик и принялась ковырять угли. Ей нужно успокоиться. Нужно принять то, что случилось. Нужно решить, что делать дальше, потому что никаких соображений на этот счёт прежде не было.
"Всё будет хорошо, – мысленно уговаривала себя Селена. – Всё будет хорошо". Поверить никак не получалось, и она повторяла своё заклинание снова и снова. Всё будет хорошо! Всё будет хорошо! Всё будет…
– Куда подашься? – спросил белоголовый.
Теперь Селена знала его имя. Вернее, не имя – кличку. Ляхой – так его звали.
– Прошлое у меня тёмное, – сказал Ляхой, отрекомендовавшись. – Много всякого было и ещё много чего будет. Веришь?
Селена тогда только плечами пожала. Никто не знает, что будет потом. Будущее висит где-то впереди, точно в белом тумане. Издали кажется, будто оно светлое, а подойдёшь и окажется, что никакой это не туман, а дым. Рассеется дым, и нет ничего.
– Куда подашься? – переспросил Ляхой, не дождавшись ответа. – Есть тут у тебя кто?
Селена вздохнула. Никого у неё тут нет. Все остались в Миравии. Разве что дядя Зак, но он в башне, на острове…
Ляхой понял её по-своему:
– И у меня никого. Я ведь на улице рос. Сирота.
Он помолчал, думая о чём-то своём. После добавил:
– Вру я. Охота иногда по привычке сиротой назваться – и людям жальче и самому приятнее. Родители-то у меня были, только вот…
Он снова надолго замолчал. Сплюнул на землю, почесал переносицу. Сказал:
– Повезло мне. Прибился к банде. До того чем только не промышлял, а тут… Можно сказать, жизнь увидал.
– Какая же это жизнь?! – рассердилась на Ляхоя Селена. – Вы же… вы преступник!
– Преступник, – легко согласился тот. – Что б ты понимала, девочка?! Хорошо разглагольствовать, когда сыт и обут, а, когда в кишках бобы гремят, тут уж не до разговоров. Прибился я к банде, а там, стало быть, верховодила девчонка, чуть постарше тебя…
Он едва заметно улыбнулся, взгляд сделался тягучим, как молоко с мёдом. Селена прислушалась. Рассказ становился интересным.