Спустилась Заноза в трюм. Тут всё было заставлено деревянными ящиками. Одни – побольше, другие – поменьше. Это, стало быть, Кормчий опять контрабанду возит. Ну, да и шут с ним!
Отыскала Заноза свой ящик по запаху, заглянула в дырочку. Пыхтит внутри коник, дышит, а самого не видать.
Думает Заноза: "Ну, как он голодный? Или пить хочет?"
Никаких наставлений на этот случай кучер ей не давал. Видать, запамятовал. Разозлилась Заноза на бестолкового. Аж вслух выругалась:
– Чтоб тебя, олух, медведь разодрал! Уморить надумал животину?!
Сказала и стала искать, чем бы ящик открыть. Потом только додумалась, что не открывать, а ломать надо, потому как ящик наглухо заколочен. Оно, с одной стороны, скверно, потому как хозяйке вряд ли понравится, что кто-то её жеребёнка из ящика выпустил. А ежели с другой – то жеребёнок этот без еды и питья подохнет. Тогда что, спрашивается?!
Тут Заноза жеребёнка в сообщники призвала.
– Потерпи, – говорит, – миленький! Я тебя живо выпущу.
Правда, живо-то оно не вышло. Пришлось попотеть. Сперва отыскала Заноза какую-то железяку. И так её, и эдак… Не открыть. Потом нашла лом. Тут уж дело веселей пошло. Разломала Заноза ящик к медвежьей бабке. Смотрит, а коник-то маленький. Стоит, глазом лупает. До того милый, до того славный!
Хвост короткий, метёлочкой. Ножки лохматые, гривка топорщится. Хороший жеребёнок, ладненький! И масть чудная. Будто облили его беленького чернилами. Да не целиком, а пятнами.
Заноза коника погладила, в чёрную морду поцеловала:
– Ишь, какой добрый конюшка! Не иначе тяжеловоз. Уж не аматовской ли породы?! Коли так, цены тебе нет! Кто ж ты, родимый, будешь? Жеребчик или кобылка?
Оказалось, жеребчик.
Поглядела Заноза: сенца-то в ящике вдоволь, а воды и вовсе нет. Рассердилась:
– Вот же бестолочь!
Это она про кучера подумала, хоть он, может, и не виноват. А виноват тот, кто коника в подарок отправил. Что ж это за оболтус, скажите на милость?! Дурак или с роду так?
Открыла бы дамочка ящик… Не своими руками, понятно. Такие своими руками ничего не делают, разве что золотом по атласу шьют. Открыла бы она, стало быть, ящик, а там дохлый жеребчик. Вот визгу было бы! А рёву-то, рёву!..
Приволокла Заноза полное ведро воды.
– Пей, – говорит, – маленький. Пей, сколько влезет!
Как начал жеребчик пить, так разом едва не полведра выхлебал.
Заноза его по холке потрепала. Гривка-то мягонькая, редкая.
У взрослых амату грива едва не по земле стелется. Только косы им никто не плетёт, не положено. Красиво считается, чтобы грива на ветру развевалась, когда конь в галоп идёт. Это уж у них традиция такая, а против традиций не попрёшь.
Приласкала Заноза жеребчика:
– Вырастет и у тебя грива. Да не грива – гривища! Ух, какой же ты красивый будешь! Мне б такого коня! Твоя-то хозяйка, небось, дурища богатая! Запряжёт тебя в повозку, станет по городу ездить, красоваться. А на что он сдался тот город?! Тебе же там поди тесно будет! Твоё дело – по полю гонять. Верно я говорю?
Жеребёнок глаз прикрыл, будто соглашается, и Заноза тотчас загрустила:
– Нет, братец, не судьба нам с тобой по полям скакать! И не смотри так жалобно! На то не моя воля. У тебя своя хозяйка есть, ей и решать.
Жеребёнок будто обиделся, аж морду отворотил. А тут корабль, как назло, качать стало. Вода вся и расплескалась.
Убрала Заноза ведро:
– Я тебя, братец, потом ещё попою. Только уж ты смотри: стой смирненько.
Жеребёнок и не думал слушаться. То ли качки испугался, то ли ещё чего, а только стал он вдруг пятиться, будто очумелый. Всполошилась Заноза:
– Нет уж, родненький! Бегать тут нельзя! Ну-ка стань на место!
Жеребёнок – ни в какую. Как ни просила Заноза, как ни грозилась его снова в ящик закрыть, а толку нет.
Пришлось его другими ящиками огородить. Авось не перескочит.
Успокоилась Заноза:
Стой теперь, да уж не скучай. Скоро я тебя опять навещу.
И уж было собралась уходить, как вдруг слышит за спиной жалобный голосок:
– Стойте!
Обернулась Заноза. Смотрит на жеребёнка, ушам не верит. Никогда прежде с ней животина не разговаривала. Был, правда, в деревне случай… Дурачок один, как бражки наклюкается, так и давай рассказывать, будто у него собака поёт священные песнопения. Потом, правда, выяснилось, что это компания местных оболтусов порезвилась. И чего удумали-то? Сели под плетнём и давай песни орать, подвывая по-собачьи. Ух, и выдрали их за то! На всю деревню ор стоял.
А чтобы лошади разговаривали, такого и вовсе никто не слыхивал.