Розамонда чуть-чуть покраснела и задумчиво произнесла:
- А мне нравятся гордые манеры. Терпеть не могу молодых людей, которые трещат как сороки.
- Я ведь не говорила, что мистер Лидгейт держится гордо, но, как постоянно повторяла наша мадемуазель, il y en a pour tous les gouts [они бывают на всякий вкус (фр.)]. И если кому-нибудь подобный род самодовольства может прийтись по вкусу, так это тебе, Рози.
- Гордость - это не самодовольство. Вот Фред, он правда самодовольный.
- Если бы о нем никто ничего хуже сказать не мог! Ему надо бы последить за собой. Миссис Уол говорила дяде, что Фред страдает легкомыслием. - Мэри поддалась внезапному порыву: подумав, она, конечно, промолчала бы. Но слово "легкомыслие" внушало ей смутную тревогу, и она надеялась, что ответ Розамонды ее успокоит. Однако о том, в чем миссис Уол прямо его обвинила, она упоминать не стала.
- О, Фред просто ужасен! - сказала Розамонда, которая, конечно, не употребила бы такого слова, разговаривай она с кем-нибудь другим, кроме Мэри.
- Как так - ужасен?
- Он ничего не делает, постоянно сердит папу и говорит, что не хочет быть священником.
- По-моему, Фред совершенно прав.
- Как ты можешь говорить, что он прав, Мэри? Где твое уважение к религии?
- Он не подходит для такого рода деятельности.
- Но он должен был бы для нее подходить!
- Значит, он не таков, каким должен был бы быть. Мне известны и другие люди точно в таком же положении.
- И все их осуждают. Я бы не хотела выйти за священника, однако священники необходимы.
- Отсюда еще не следует, что эту необходимость обязан восполнять Фред.
- Но ведь папа столько потратил на его образование! А вдруг ему не достанется никакого наследства? Ты только вообрази!
- Ну, это мне вообразить нетрудно, - сухо ответила Мэри.
- В таком случае не понимаю, как ты можешь защищать Фреда, - не отступала Розамонда.
- Я его вовсе не защищаю, - сказала Мэри со смехом. - А вот любой приход я от такого священника постаралась бы защитить.
- Но само собой разумеется, он бы вел себя иначе, если бы стал священником.
- Да, постоянно лицемерил бы, а он этому пока не научился.
- С тобой невозможно говорить, Мэри. Ты всегда становишься на сторону Фреда.
- А почему бы и нет? - вспылила Мэри. - Он тоже стал бы на мою. Он единственный человек, который готов побеспокоиться ради меня.
- Ты ставишь меня в очень неловкое положение, Мэри, - кротко вздохнула Розамонда. - Но маме я этого ни за что не скажу.
- Чего ты ей не скажешь? - гневно спросила Мэри.
- Прошу тебя, Мэри, успокойся, - ответила Розамонда все так же кротко.
- Если твоя маменька боится, что Фред сделает мне предложение, можешь сообщить ей, что я ему откажу. Но насколько мне известно, у него таких намерений нет. Ни о чем подобном он со мной никогда не говорил.
- Мэри, ты такая вспыльчивая!
- А ты кого угодно способна вывести из себя.
- Я? В чем ты можешь меня упрекнуть?
- Вот безупречные люди всех из себя и выводят... А, звонят! Нам лучше пойти вниз.
- Я не хотела с тобой ссориться, - сказала Розамонда, надевая шляпку.
- Ссориться? Чепуха! Мы и не думали ссориться. Если нельзя иногда рассердиться, то какой смысл быть друзьями?
- Мне никому не говорить того, что ты сказала?
- Как хочешь. Я меньше всего боюсь, что кто-нибудь перескажет мои слова. Но идем же.
Мистер Лидгейт на этот раз приехал позднее обычного, но гости его дождались, потому что Фезерстоун попросил Розамонду спеть ему, а она, докончив "Родину, милую родину" (которую терпеть не могла), сама предупредительно спросила, не хочет ли он послушать вторую свою любимую песню - "Струись, прозрачная река". Жестокосердый старый эгоист считал, что чувствительные песни как нельзя лучше подходят для девушек, а прекрасные чувства - для песен.
Мистер Фезерстоун все еще расхваливал последнюю песню и уверял "девочку", что голосок у нее звонкий, как у дрозда, когда под окном процокали копыта лошади мистера Лидгейта.
Он без всякого удовольствия предвкушал обычный неприятный разговор с дряхлым пациентом, который упорно верил, что лекарства обязательно "поставят его на ноги", лишь бы доктор умел лечить, - и это унылое ожидание вкупе с печальным убеждением, что от Мидлмарча вообще нельзя ожидать ничего хорошего, сделали его особенно восприимчивым к тому обворожительному видению, каким предстала перед ним Розамонда, "моя племянница", как поспешил отрекомендовать ее мистер Фезерстоун, хотя называть так Мэри Гарт он не считал нужным. Розамонда держалась очаровательно, и Лидгейт заметил все: как деликатно она загладила бестактность старика и уклонилась от его похвал со спокойной серьезностью, не показав ямочек, которые, однако, заиграли на ее щеках, когда она обернулась к Мэри с таким доброжелательным интересом, что Лидгейт, бросив на Мэри быстрый, но гораздо более внимательный, чем когда-либо прежде, взгляд, успел увидеть в глазах Розамонды неизъяснимую доброту. Однако Мэри по какой-то причине казалась сердитой.
- Мисс Рози мне пела, доктор. Вы же мне этого не воспретите, э? сказал мистер Фезерстоун. - Ее пение куда приятней ваших снадобий.
- Я даже не заметила, как пролетело время, - сказала Розамонда, вставая и беря шляпку, которую сняла перед тем, как петь, так что ее прелестная головка являла все свое совершенство, точно цветок на белом стебле. Фред, нам пора.
- Так едем, - ответил Фред. У него были причины для дурного настроения, и ему не терпелось поскорее покинуть этот дом.
- Значит, мисс Винси - музыкантша? - сказал Лидгейт, провожая ее взглядом. (Розамонда каждым своим нервом ощущала, что на нее смотрят. Природная актриса на амплуа, подсказанном ее physique [здесь: наружность (фр.)], она играла самое себя, и так хорошо, что даже не подозревала, насколько это и есть ее подлинная натура.)
- Уж конечно, лучшая в Мидлмарче, - объявил мистер Фезерстоун. - Там ей никто и в подметки не годится, э, Фред? Похвали-ка сестру.
- Боюсь, сэр, я заинтересованный свидетель и мои показания ничего не стоят.
- Лучшая в Мидлмарче - это еще не так много, дядюшка, - сказала Розамонда с чарующей улыбкой и повернулась к столику, на котором лежал ее хлыст.
Но Лидгейт успел взять хлыст первым и подал его ей. Она наклонила голову в знак благодарности и посмотрела на него, а так как он, разумеется, смотрел на нее, они обменялись тем особым нежданным взглядом, который внезапен, как солнечный луч, рассеивающий туман. Мне кажется, Лидгейт чуть побледнел, но Розамонда залилась румянцем и ощутила непонятную растерянность. После этого ей действительно захотелось поскорее уехать, и она даже не расслышала, какие глупости говорил ее дядя, когда она подошла попрощаться с ним.