Полуночный человек не ждал ответа, о чём свидетельствовал смех, похожий на скрежет гвозде по шиферу.
— ПОТОМУ ЧТО ОН ДУМАЕТ, ЧТО ЭТО ЛУНА, — пауза. — ГЛУПОЕ СУЩЕСТВО, КОТОРОЕ НЕ ПОЙМЁТ, ЧТО ЕГО ПОЖИРАЮТ, ДАЖЕ КОГДА КРЫЛЬЯ И ЛАПКИ СТАНУТ ПЕПЛОМ.
Пальцы Доминика дрогнули, удлиняясь настолько, чтобы это стало видно невооружённым глазом. Заострившиеся ногти потемнели у кутикулы, приобретая сначала синий, а потом зеленоватый оттенок, чернея с каждой секундой.
— СЛАБЫЙ СОСУД, — Полуночный человек вздохнул, с отвращением разглядывая их, а затем пренебрежительным жестом тряхнул рукой, возвращая пальцы с обычное состояние. — МЯГКИЙ, ХРУПКИЙ... НО НЕОБХОДИМЫЙ.
Существо коснулся ладонями лица, растирая его до покраснения кожи щёк, неуклюже оцарапав уголки глаз, отчего Элис непроизвольно вздрогнула, поморщившись.
— ЖАЛКИЙ, — пробормотал он, недовольно цокнув языком.
Внезапно он расхохотался, резко приблизившись к девушке, вырывая из её груди шумный вздох, граничащий с безмолвным криком. Руками уперевшись в стену позади неё, Полуночный человек оказался лицом к лицу Харланд, корча гримасы.
Сначала Элис думала, что существо глумилось над ней, пока не заметила, что мышцы лица Доминика дёргались непроизвольно, словно кто-то дёргал за нервы под ними.
По спине девушки пробежал холодок от вида того, как существо размеренно вдыхал, а затем выдыхал воздух, выходящий из губ черным и едким, как дым.
— ОН УМОЛЯЛ МЕНЯ, КАК СОБАКА: «Пожалуйста, не убивай меня!», «Не причиняй мне вреда!», «Пожалуйста, пожалуйста!» — он идеально сымитировал высокий отчаянный голос Доминика, прежде чем продолжить говорить своим собственным. — МАЛЬЧИШКА НЕ ДУМАЛ О ТЕБЕ НИ КАПЛИ, БОЯСЬ ЗА СОБСТВЕННУЮ ШКУРУ.
Девушка смотрела на него прямо, не отводя взгляд, как бы тело не кричало броситься наутёк. Элис продолжала молчать, но даже без слов становилось понятно – она не верила россказням существа.
— НЕ ВЕРИШЬ МНЕ? — Полуночный человек смотрел на неё с насмешкой. — ТЫ, С КРОВЬЮ СВОЮ СВОЕГО ОТЦА ПОД НОГТЯМИ, ЗНАЕШЬ, КАК УСТРОЕН ЭТОТ МИР – СЪЕШЬ ИЛИ БУДЕШЬ СЪЕДЕН.
Он жутким дёрганным движением приподнял женский подбородок. Рот искривился, улыбка стала шире, разрывая уголки губ с тихим треском рвущейся кожи, когда существо провело почерневшим ногтём по линии челюсти.
Рука неожиданно дёрнулась, отчего ноготь процарапал щёку вдоль, оставив длинную красную полосу.
Элис зашипела, прикрывая глаза ладонями, оберегая их. Сквозь щели между пальцами, она наблюдала, как Полуночного человека выворачивало судорогами, лихорадило. Его запах изменился. Аромат могильной земли и завядших похоронных цветом ощутимо въедался в нос.
На секунду выражение лица Доминика сменилось на панику, а из приоткрытого рта вырвалось родным голосом:
— Элис...
Слёзы оставляли чёткие следы на щеках, а губы беззвучно произносили имя девушки снова и снова.
Голова дёрнулась в сторону, а тело содрогнулось вновь, прежде чем замерло. Полуночный человек рыкнул, забирая себе контроль обратно с хрустом костей. Вены почернели под белой кожей.
Осознание настигло Элис, словно удар молнии, пронзая голову и оставляя после себя покалывание в макушке. Она уставилась на Полуночного человека, на украденное и искалеченное тело Доминика, переваривая информацию.
Затем её губы дрогнули всего раз, едва-едва, чтобы через мгновение медленно расплыться в улыбке.
Харланд хмыкнула, после чего её плечи дрогнули. Из груди вырвалось несколько смешков, которые переросли в громкий лающий смех. Девушка смеялась дико и безудержно, вжимая ладони в рёбра от того, что не могла даже вздохнуть.
Горло першило от раздражения, болело, но Элис не могла остановиться, особенно глядя на то, как существо ошарашенно смотрело на неё.
Его лицо исказилось то ли в гримасе отвращения, то ли веселья – было непонятно из-за пустых глаз с вертикальным зрачком и широкой улыбки.
— Ты застрял в нём, — хохотала девушка, утирая слёзы, выступившие на глаза. — Из всех людей в этой академии ты застрял в чёртовом Доминике. А почему сразу не в голубе?
Элис истерично вскрикнула от собственной же шутки, продолжая обнимать себя руками, и сложилась пополам. Её трясло от смеха, который был слишком громким, переходящий почти в плачь.