Розалинда не плакала, что впечатлило девушку. Глядя исподлобья в небесно-голубые глаза, потухшие от усталости, она была уверена, что её соседка просто стиснула зубы и сразу же ушла прочь, не дав этим шакалам увидеть её эмоции.
Потому что плакать означает терять контроль, а потеря контроля означала, что они победили.
Но сейчас под пение дождя по стеклу, низкие раскаты грома, похожими на боевые барабаны, её дыхание становится менее сдержанным.
Элис слышит это, проводя большим пальцем по ткани прямо там, где грязь впиталась глубже всего, прежде чем останавливается, пока её конечности всё ещё погружены в шерсть.
— Больно? Этот урод ударил тебя? — голос тихий, грубее обычного. Она подняла взгляд на Розалинду медленно, боясь спугнуть девушку резким движением.
Она качает головой, мол, нет, но голубые глаза в противовес заблестели.
— Я в порядке, — шепчет Розалинда. — Просто ненавижу грязь.
Не говоря больше ни слова, Элис расстилает пиджак на своём письменном столе и, достав свою зубную щётку и стеклянную баночку с солью, рассыпала её по пятну. Она наклоняется вперед, пока плечи полностью не загораживают свет, и начинает осторожно вычищать эту мерзость с ткани мягкой щетиной.
Очищение, рожденное не яростью, смягченной заботой к незнакомке.
Когда наконец большая часть пятна исчезает, девушки молча понесли пиджак в сторону женской душевой, вымывая соль и грязь с пиджака. Они вместе сушат его, разложив на полотенце, растянутом на их коленях, и нежно надавливая ладонями вдоль швов, словно штопает что-то большее, чем просто ткань.
— На занятия возьми мой пиджак. Всё равно я не привыкла к подобной одежде. — затем она добавила тише. — Да и запачкать будет не так страшно.
— Благодарю, но не думаю, что твой пиджак подойдёт.
— Думаешь на груди не застегнётся? — Элис бросила красноречивый взгляд на пухлые формы соседки, выпирающие из-под блузки, и откинулась спиной на стену позади себя, скрестив руки на груди.
Она невольно улыбнулась шире, увидев, как Розалинды застенчиво отвела взгляд в сторону, покраснев.
— Немного.
Зеленые глаза Элис сверкают, не гневом на неё, а мягкостью, видя, что беспокойство из-за испорченного пиджака наконец-то отошло на второй план.
— Всё равно возьми, накинь его на плечи. На улице холодно, так что я не думаю, что твой пиджак успеет высохнуть до завтра.
— А тебе не будет холодно?
— Я толстокожая.
Их взгляды пересеклись. Пухлая нижняя губа Розалинды чуть выпятилась вперёд, чуть задрожав, словно девушка вот-вот расплачется. Хотя Элис не могла знать наверняка из-за специфичного макияжа, состоящего из розовато-персиковых оттенков на глазах и мелких блёсток, делающих эффект влажных глаз после слёз, а также румян на бледном лице.
— Почему ты мне помогаешь?
— Мне нужно было оставить тебя одну разбираться с этим дерьмом? — хмыкнула Элис, наклонив голову вбок. — Ты, если увидишь, что человеку стало плохо на улице, то пройдёшь мимо?
— Нет, я бы помогла. Но эта ситуация не подходит под разряд «экстренных». Из-за испорченной одежды не вызывают скорую.
— Не вызывают, ты права. Но раз уж мы теперь соседки, то мне кажется, что нужно помогать друг другу. Не думаешь, что будет правильнее жить рука об руку эти четыре года, мисс Ландри?
Розалинда не долго обдумывала слова девушки, прежде чем с довольной улыбкой сесть к ней поближе, отжимая влагу с пиджака уголком полотенца.
— Я согласна, мисс Харланд.
— Вот и славно.
Снаружи дождь продолжает идти, тьма от туч стремительно надвигалась на академию, но в этой крохотной комнатке под мерцающей лампочкой на вытертом твиде, слегка окрашенном по краям в золотисто-коричневый цвет, появилась остатками соли противоречивая истина – некоторые люди не спасают речами, а делают это молча в согнутом положении, оттирая грязь с ткани, словно смывали саму ненависть.
***
Первая неделя была наполнена напряжением настолько сильным, что становилось дурно.
Элис не замечала присутствия Розалинды, за исключением редких взглядов, когда девушка замирала, стоило Харланд сделать резкое движение, или как тонкие пальцы сжимали крепче корешок книги.