Они не говорили друг с другом без необходимости, и даже в таком случае слова Элис были кроткими и сухими. Девушки бормотали короткое «двигайся», когда тянулись к одному и тому же ящику, и сдержано кивали, когда передавали соль во время еды.
В среду Элис заметила пиджак соседки в углу между прикроватной тумбочкой и постелью девушки. Ткань была скомкана и пропахшая тухлым, гнилостным ароматом, как и в тот день, когда они впервые встретились с Розалиндой.
Подняв одежду соседки без слов, Харланд оттирала пятна в раковине женской душевой, пока ткань не стала грубой, но чистой. Элис оставила её висеть на спинке стула и также молча ушла в библиотеку, готовиться к предстоящему семинару.
Ландри не поблагодарила соседку вслух, но утром девушка увидела на своей прикроватной тумбочке стаканчик с крепким кофе и аккуратной подписью на нём: «Сахар не добавляла».
Последующие дни инцидент никто из них не упоминал, но Розалинда перестала вздрагивать, когда девушка заходила в комнату, а Элис приоткрывала окно во время курения.
Через пару дней Харланд, вернувшись в «Улей» после окончания занятий пятничным вечером, услышала медленный гитарный риф, едва ступила на порог комнаты. Девушка замерла, услышав знакомую мелодию, бросив взгляд на соседку, которая сгорбилась над тетрадью за письменным столом.
Динамики ноутбука тихонько потрескивали под песню «Знаменитый синий плащ», а хриплый голос Леонарда Коэна разносились по затхлому воздуху общежития.
— Ты слушаешь Коэна?
Розалинда вздрогнула, едва не опрокинув свой кофе на конспекты. Несколько секунд она смотрела на девушку, приоткрыв рот, не понимая, стоит ли ей заранее извиниться или сбежать.
— Да, — произнесла Ландри нерешительно, прежде чем добавила тише, неуверенно. — А ты…?
— «Песни любви и ненависти»[1], — перебила Элис хриплым голосом, садясь на кровать напротив девушки. — Это лучший альбом.
Песня продолжила звучать между ними, наполняя пространство словами о письмах и сожалениях.
Между ними воцарилось молчание, которое через несколько мгновений прервал звонкое фырканье Розалинды. Это был не совсем смех, но близко к нему.
Девушка выгнула правую бровь, глядя, как обычно неловкое выражение лица соседки рассеивается, превращаясь в практически беззаботное из-за энергично дёргающихся уголков пухлых губ.
— А твоя любимая композиция «Лавина»[2]? Как очевидно, — пробормотала под нос Розалинда. Напряжение в её плечах заметно спало.
— Говорит человек, кто знает творчество Коэна по фильму Зака Снайдера, — Элис ухмыльнулась, кивая подбородком в сторону кружки соседки, на котором красовался кадр из фильма «Хранители».
— Песня «Аллилуйя»[3] – бессмертная классика, — закатив глаза, Розалинда протянула руку и увеличила громкость.
Прислонившись к подоконнику спиной, Харланд закурила, просунув руку сквозь прутья решётки, чтобы приоткрыть окно.
Девушки не произнесли больше ни слова. Дым клубился к потолку, смешиваясь с горячим паром от кружки с кофе, сплетаясь воедино и танцуя в воздухе, под медленный аккомпанемент и мужской голос, поющий о любви.
Следующим вечером история повторилась. Розалинда сидела на краю кровати, отбивая пальцами по коленям неопределённый ритм. Из ноутбука доносились знакомые ноты саундтрека к фильму «Хранители» громче, чем до этого, звуча практически дерзко с такой громкостью.
Она покосилась на вошедшую Элис, и девичий подбородок дёрнулся с вызовом, вызывая у Харланд улыбку.
Девушка покачала головой на ребячество соседки, но промолчала, опускаясь вновь на изножье своей кровати, потянувшись пальцами к пачке сигарет в кармане брюк. Тот же жест, привычный им двоим ритуал. Но помимо «Камела», грубые мозолистые пальцы достали потрёпанную кассету, которую Элис положила поверх конспектов Розалинды.
— Третий студийный альбом. Первоначальный тираж, — сдержанно произнесла Харланд, проводя вспотевшей ладонью по дёрнувшемуся колену. — Можем послушать на кафедре музыкально-инструментального искусства, если хочешь. Я видела там магнитофон.
Ландри медленно моргнула, ошарашенно переводя взгляд с кассеты на девушку и обратно, осторожно ощупывая подарок.
— Это...