— Тысяча девятьсот семьдесят первый год. Ага, — огонёк зажигалки осветил резкие черты лица, также быстро погаснув. Элис сделала долгую затяжку, прежде чем продолжила, глядя на соседку сквозь дым. — Пришлось звонить тёте, чтобы та передала её через курьера.
Пальцы зависли над потёртым, но невероятно ценным куском пластика, прежде чем аккуратно сунуть его в сумку.
— Как насчёт обеденного перерыва?
Харланд кивнула, завалившись на постель, не раздеваясь.
***
В тесном и тёмном вагоне стоял жуткий холод, который пронизывал костлявое тело, едва прикрытое тканью, насквозь.
Ветер был настолько северным, что казалось будто тысячи льдинок-иголок впиваются в тонкую кожу заледенелых конечностей. Дуновение пробиралось из щелей деревянного сооружения и завывало свою монотонную песню – это нагоняло необъяснимую тоску.
Ехали люди в тесноте, заваливаясь на друг друга и рядом лежачие трупы. Неудивительно, что совсем скоро количество тел конвоиры просто перестали считать, а чуть погодя и вовсе начали сбрасывать на ходу из вагонетки некоторые из них. Это происходило в том случае, когда отвратительный запах становился совсем невыносимым, а человеческих останков становилось всё больше и больше.
В этой «коробочке» стоял невообразимо тяжёлый спёртый запах гнили. Дышать было почти невозможно. Некоторые люди, дабы хоть немного спастись от этого амбре, утыкались носами в собственные грязные ладони и подмышки.
Были и те, кто по всей видимости перешёл грань реальности и адекватности в своём сознании. Они находили этот запах привлекательным и даже аппетитным, поэтому люди могли наблюдать за тем, как «звери» с особой осторожностью и жадностью припрятывали в укромном углу куски полуразложившегося сырого мяса.
По всему вагону разносились звуки громкого чавканья, которые заставляли желудок девушки предательски покалывать от чувства голода. Довольное мычание из грязного рта слегка приглушалось благодаря длинным женским пальцам с голубыми жилками, что пачкали подбородок и шею.
Когда по ключицам безумца стала стекать кровь вперемешку со слюнями, к горлу девушки подошёл ком и остатки крайне скудной пищи вперемешку с желчью вырвались наружу. Она поморщилась и зарылась носом в сгиб своего локтя.
Внезапно до неё донёсся протяжный и жалостливый плачь, что отдавал тянущей болью в сердце. Плачь, который перерастал в не то безмолвный крик, издаваемый нутром и широко открытым ртом, не то в причитания и молитвы на незнакомом языке.
Потом была колыбель. Такая тихая-тихая, кою поначалу было даже не расслышать. Слабая мелодия раздавалась рядом с широкой дверью повозки, что с каждым движением опасно ходила ходуном.
Рядом с этой дверью сидела худощавая женщина. Крупный нос, выпуклые глаза и длинные лоскуты свисающей кожи выдавали в ней когда-то тучную, крепкую женщину. Перед девушкой сидел не живой человек, а скелет.
Её потрескавшиеся губы без устали нашёптывали песнь. Голос иногда вздрагивал от порыва ветра, проникающего сквозь прогнившее дерево, и повышался на октаву. Окостенелые ледяные руки не переставали качать малыша на вид лет трёх-четырёх. Она с отчаянием сжимала его крохотные плечики своими чумазыми пальцами.
Самым пугающим были её болезненно-белые уста, вытянутые в улыбке. Эта улыбка не была похожа на материнскую, которая имелась у любящей матери или на чью-либо ещё, что она когда-то могла лицезреть раньше. Было в этой улыбке что-то обречённое и умиротворённое одновременно, что заставляло девушку обхватить себя в некой защите руками, но не отвести взгляда от данного обряда.
Светловолосый и немного неопрятно выглядящий конвоир, что находился поблизости к бедной незнакомке, не посмел прервать этот процесс. Видно даже в нём проснулось нечто отдалённо напоминавшее человечность.
Малыш был без движения. Это было совершенно не то, когда маленькие детки спят сладко на нежных материнских руках, скрывая лицо в женских ладонях, или на боку в теплой постели, прячась от лучей надоедливого солнца.
Его руки, нет, детские косточки, обтянутые тонкой кожицей и отдалённо чем-то напоминавшие спички, свисали вниз, дёргаясь лишь от такта движения этой вонючей «скотовозки».
Маленький ротик был приоткрыт и, если присмотреться, то даже при столь отвратительном освещении можно было увидеть на уголках его губ тёмно-красные корочки, смешанные с чем-то светлым иным и неприятным.