Нечто выглядывало из-за противоположного угла, внимательно наблюдая за каждым нервным действием своей жертвы.
Неестественно длинные крючковатые пальцы с заострёнными ногтями поочерёдно беззвучно постукивали по стене, беспрерывно шевеля ими, словно хвастаясь.
Её рот слегка приоткрылся, но крика не было. Он застрял где-то глубоко в горле от леденящего душу страха, от которого тело абсолютно не слушалось. Она не замечала слёз, градом льющихся из глаз, всхлипов, которые булькающим звуком выходили из покусанных губ.
Свеча вновь потухла.
***
У города по соседству с Детройтом давно не было официального названия, которое бы большинство людей использовали. Когда приезжие расспрашивали местных о том, куда они забрели, те не задумываясь называли это место Устами Хэвена, но не потому, что здесь было безопасно. Совсем наоборот.
Он так назывался, потому что когда-то должен был стать убежищем для иммигрантов, ветеранов войны и беглецов. Но теперь этот город лишь скелет, одетый в неон и сталь, умирающее маленькое государство в государстве, поддерживаемое преступными синдикатами, шепчущимися в подвалах и барах подобно призракам, вооружённых до зубов.
Уста Хэвена вдыхали дым из труб и выдыхали слухи с ароматом пороха.
Его горизонт был исписан, но не стеклянными небоскрёбами, как в Нью-Йорке или Сеуле, а сломанными шпилями церквей, обнесённые сетчатыми заборами, заброшенными фабриками с выбитыми окнами и высотками, где освещены только пара верхних этажей, которые занимали люди, которым принадлежала эта земля.
Улицы были разделены на территории. Их украшал потрескавшийся асфальт, вдоль которого тянулись грязные закусочные, покрытые граффити тату-салоны, стрип-клубы, используемые как прикрытие для хранения огнестрельного оружия.
Ночью рычание «Харлеев» эхом разносилось по переулкам.
На Багровом причале гнили доки, а контейнеровозы прибывали каждый день в три часа ночи: одни перевозили наркотические вещества, а другие контрабандистов, везущих неугодных людей, упакованных в ящики с замороженной рыбой и надписью «скоропортящиеся товары».
В глубине района Завеса обитали оккультисты, художники, обезумевшие после потери престижа, учёные и поэты, пишущие запрещённые тексты о богах, которых они видели танцующими за плотно сомкнутыми веками после приёма медикаментов.
Но среди ржавых мостов, гудящих под ночными поездами, под мерцающими вывесками с надписью «Отель», в которой не хватало двух букв, поэтому она читалась как «Горячая Л», и надписями: «Она была здесь», нацарапанными рядом с пулевыми отверстиями, стоял многоквартирный дом. Он был ничем не примечательный, если не считать нескольких окон, которые всегда светились тёплым светом даже после полуночи.
В этом обшарпанном доме была квартира на третьем этаже с окнами во двор и единственным чистым балконом, облагороженный горшками с бархатцами, которые миссис Харланд посадила вместе с Элис несколько месяцев назад.
Собирая густые тёмно-русые волосы в небрежный пучок, девушка пристально всматривалась в собственное отражение в зеркале, придирчиво хмуря брови. Элис не хотелось наряжаться и привлекать к себе излишнее внимание и без этого предчувствуя косые взгляды от будущих одногруппников и преподавателей по причине её зачисления спустя чуть больше месяца после начала учебного года.
Однако дешёвая и потрепанная временем резинка всё никак не хотела, хотя бы минимально, красиво ложиться, издеваясь и подначивая девушку пойти с распущенными волосами. Напряжение нарастало изнутри то ли из-за мелких неурядиц, преследующих Элис всё утро, то ли из-за предчувствия чего-то плохого и неизбежного. Она старалась отмахнуть от себя негативные мысли, так навязчиво лезущие в голову, куда-нибудь подальше.
Осень в Уста Хейвена не пришла, а вторглась и далеко не с нежным золотом или шепчущим ветром, как в тихих городских парках, где влюбленные гуляли, держась за руки. Здесь межсезонье подкралось, как нож между рёбер медленно, тихо и резко.
К середине дня небо приобретало болезненный медный цвет подобно старым монетам и никогда не темнело полностью с наступлением темноты, будто сумерки застряли между мгновениями, не желая сдаваться ни тьме, ни свету.