Сергей Давыдов
МИДВЕСТ
Мультимодальная повесть
№ 211
Freedom Letters
Берлин
2026
© Сергей Давыдов, 2026
© Freedom Letters, 2026
Фотографии из архива автора
Меня всегда увлекало
Освоение Среднего Запада,
Вечного межземелья,
Потому что всю свою жизнь
Я осваиваю какой-то там Мидвест
Как триумфальный нувориш,
Как любопытный индеец
И пионер-аутсайдер,
Которого привязали к земле.
И пока ты её не освоишь,
Не сделаешь ей
Хорошо так и ласково
И по её правилам,
Известным лишь только ей, —
Она не отпустит.
Я родился в западной середине
Огромной русской степи,
На огромной и вечной реке.
Я живу в западной середине
Снова и снова.
И где бы я ни был,
Я всегда в межземелье,
Я мидвест-бой.
Я люблю эти все
Пролётные штаты,
Лиминальное поле,
Стальные утопии,
Съедаемые травой и тоской,
Глотающий душу ландшафт
Вечной степи
С её ураганами
И вечной усталостью.
Люди шли в эти земли долго и долго,
Превращаясь в ледяные скульптуры
В нескольких метрах от дома.
Они смотрят на дом сквозь метель
Снова и снова.
И снова и снова
Не могут двинуться с места.
Они терпят жару и песчаные бури,
Тишину среди катастроф.
И они остаются
Дышать той же землёй,
Что их кормила.
Задыхаться землёй,
Скрипеть на зубочках,
Проглатывать бурю вместе с надеждой.
И весь этот текст будет об этом —
О ласке и нежности новой земли
И её освоении.
глава 1. 2022
У меня нет никакого волшебного слова, которое может помочь нам всем, но у меня есть простые человеческие слова. Вот они.
В конце уходящего года, когда объявили мобилизацию, я складывал горку сильнодействующих препаратов в мамину пиалку на случай, если ко мне снова придёт полиция. Все бежали, но у меня не было такой опции. Я хотел закинуться таблами быстро, если полиция решит снова меня увезти, и пока они везли бы меня, я бы гарантированно отрубился и умер. И я точно знал, что делаю, потому что я точно понимал, из чего я состою и без чего не смогу жить дальше. Я очень любил эти мамины пиалки из Таджикистана, потому что они сочиняли мне настоящий дом и радость, которых у меня не было. И я скучал по маме. А ещё у меня уже был «Спрингфилд», который все боялись брать, и я думал, что он важнее, потому что идеи важнее человека. Я так думал.
Тогда я уже лишился всей работы в театре из-за моей антивоенной позиции, и участковый меня откровенно пас. Я сказал себе: даже если я поставлен в невыносимые обстоятельства, я окажусь сильнее. Никто не сможет оказаться сильнее моей воли. Они рассчитывают, что смогут распоряжаться моей жизнью, но они этого не получат ни при каком варианте. Это мой принцип и моя последняя власть. У каждого есть последняя власть над обстоятельствами.
А потом мне фантастически помогли друзья. И я никогда этого не забуду. Я не верил, что люди могут так помочь именно мне. Мы часто не понимаем, насколько мы кого-то радуем просто тем, что мы есть.
Я не буду тут называть имена, но среди них были художники, режиссёры, психиатры, кадровики, менеджеры и даже бывшие сотрудники полиции — это неважно. Там были ребята, с которыми я делал спектакли, и те, с кем мы переживали худшее время у ночного ларька в Самаре. И я буду бесконечно благодарить каждого, кто оказался тогда живым человеком, а не функцией.
Тут три морали:
Даже самое плохое проходит.
Нет ничего важнее людей.
Мы ходим по жизни очень неуклюже,
но мы не модели Victoria’s Secret, чтобы
ходить как положено.
Смерть в России — это услуга,
предоставляемая государством.
От неё нельзя отказаться,
как от уборки подъезда
или вывоза мусора.
Такие у нас общедомовые
расходы.
На частичные войны
люди ходят частями,
частично мобилизуются
и так же всегда возвращаются —
частями.
В частичную эмиграцию —
ну то есть временную, ну посмотрим,
до лучшего —
люди тоже отправляются по частям:
отдельными чемоданами и
бандеролями,
пакетами документов,
а потом собираются или совсем
рассыпаются.
На родине у всех них любимые —