Я сидел на этом кресле ебучем холодном. Я пытался спать, но очень сложно спать в таких условиях. Я ходил, собирал вот эти вот бычки с земли. Мне же нужно что-то же курить. Просто собирал и курил бычки сигаретные. Это уже ночь, и ко мне подходит незнакомый какой-то парень. Я никогда не видел его в общаге. И он говорит: а хочешь пойти ко мне? У меня нет соседа дома, я могу тебя положить на его кровати.
Я говорю: я очень хочу. Мне очень холодно. Мне невероятно холодно, и я очень хочу есть.
Он меня накормил. Он приготовил для меня рыбные стейки с помидорами порезанными. Но я настолько долго не ел, что мне хотелось бы съесть больше, но я как бы не мог. Желудок не принимал. Поэтому половину я не съел. Потом мы приходим в его комнату, а там просто роскошная кровать. Это такое невероятное явление. Роскошная кровать.
Потом я пытался спать, но я не мог. Я сейчас вообще очень плохо могу спать, я слушаю каждый шорох. А утром он сказал, что уходит на работу, и я должен уйти. И я снова стал бездомным.
Я просто уже выбирал железнодорожный путь, под который я буду прыгать. Ты не видишь выхода. Нету его. Ты на себя смотреть уже не можешь. Я своровал йогурт в магазине один раз. Потому что я просто умирал с голоду.
Люди говорят: эти плохие бездомные, они воруют и употребляют наркотики. Господи, да с любым это может случиться. И ты будешь воровать, у тебя нет другого выбора. Просто не будет, потому что
никто не может тебе помочь.
И сам ты можешь просто не встать, так упав до крайней нищеты. Полное падение произойдёт мгновенно, это произойдёт буквально за несколько недель.
Ночью я снова сижу в ледяном коридоре, я не могу спать. Уже полдевятого утра. И я решаю:
пиздец, всё, последняя попытка добиться справедливости. Иначе мне пиздец. Я предприму последнюю попытку, короче говоря, как-то решить этот вопрос. Я просто моментально встаю и просто бегу в этот чёртов ратхаус. А у меня очень сильно натёрло бедра. Ну, от отсутствия гигиены, вот этого всего. Я потом увидел, что мне протёрло бедра до таких размашистых пятен крови с ладонь. Мне было очень больно ходить.
Я чешу в ратхаус.
Там неприёмный день, он закрыт.
Я нахожу на интеркоме на входе кнопочку. Что-то там «экстренный звонок в бюргер-бюро», что-то такое. Рассказываю эту историю коротко. Я заебался рассказывать эту историю. Я хочу больше никогда её не рассказывать. Там тётя молчит и явно охуевает. Потом говорит: подождите, мне нужно поговорить с мэром. С мэром! Я стою, значит, опять чего-то жду. Смотрю, есть ли тут бычки. Хочу пить.
Выходит какая-то высокопоставленная тётя. Я не знаю, мэр она или не мэр, мне было всё равно. Спрашивает: что у вас случилось? Я опять рассказываю эту историю. Она говорит: очень вам сочувствую. Говорит с очень грустным лицом. Говорит: но в городе нет свободных мест.
Мы ничем не можем вам помочь.
Я говорю: а так что мне делать? Я через два дня погибну. По-настоящему. Так жить невозможно. Я полагаю, замёрзну на улице. Говорит: вам нужно идти в полицейский участок. Там четыре остановки где-то. Там вам помогут. Я говорю, что уже много раз обращался. Но ок. Я всё равно бегу в этот полицейский участок. Меня встречает офицер. Что случилось? Я опять рассказываю эту историю. Он говорит: подождите. Выходит другой офицер. Проводит меня в кабинет.
Спрашивает: что случилось? Я опять рассказываю эту историю. Он смотрит по базе. Говорит: да, действительно были вызовы полиции. А почему она не разобралась? Я говорю:
потому что мы ничем не можем вам помочь.
Вам нужно идти в другое место. На хуй вам нужно идти.
Он, значит, звонит в ратхаус и потом говорит мне: в городе нет свободных мест.
Они ничем не могут вам помочь.
Я говорю: это не благотворительность. Я плачу за это жильё. Я плачу за него. Понимаете? Я могу платить. Я живу там только потому, что мне, одинокому ауслендеру, селф-эмплойеру очень сложно снять чего-то. Так вот. Я просто жил там. Я зря игнорировал, что его психоз становится всё хуже, хуже, хуже. Но я ждал апреля, я хотел навсегда оттуда уехать, став полностью свободным. А полицейский говорит: вы можете пойти в ратхаус в любом городе.
В Штутгарте, в Людвигсбурге. Потому что теперь вы не привязаны к конкретному месту жительства. Вы свободны! Какая горькая ирония. Я добивался того, чтобы стать свободным от чего? От жизни? К тому же я знаю, я точно знаю, что места у них есть. У каждой общаги висят бумажки со списком жильцов, и там видно, как много свободных мест. Это ложь. Я говорю ему: офицер, давайте будем реалистами. Пока я буду ходить по всем ратхаусам крайса, положение станет только хуже. Я не ел три дня. И в каждом ратхаусе мне будут говорить одно и то же: