Пространства, которые появляются в романе, — это прежде всего пространства диссидентства. Как вы соотносите такие вопросы, как городское распределение или город и власть? Считаете ли вы, что это что-то особенное для России и других постсоветских пространств, или это можно экстраполировать на более общий уровень?
Я не очень понимаю вопрос и боюсь дать неверный ответ. Вы говорите о том, насколько город должен зависеть от центрального государственного аппарата? Если так, то в России с этим огромная проблема. Для власти Путина опасно любое самоопределение, включая муниципальное, например выборы в городской парламент, гражданские инициативы... Всё это подавляется, потому что это учит людей демократии и политическому участию, а Путин хочет, чтобы у людей не было чувства, что они могут что-то изменить. И поэтому люди создают свои тайные, неофициальные и диссидентские объединения. Но, насколько я знаю, это не общая черта всех постсоветских стран. Во многих бывших социалистических странах, как Чехия или Польша, всё с этим хорошо, в Украине до войны тоже всё становилось хорошо. Да и в России люди всё больше участвовали в политике, пока им, особенно поколениям до сорока, просто не сломали позвоночник этой войной.
В романе Запад и Соединённые Штаты кажутся утопическими местами, учитывая свободу, которую там обретают герои. Однако на самом деле положение многих людей с иной сексуальной или гендерной идентичностью там тоже не кажется идеальным.
Конечно. Но эти фантазии — способ выживания. И слава Богу, что он всё ещё у нас есть. Мы всё ещё умеем мечтать, разве это плохо? Понимаете, российский человек научен быть очень адаптивным. В СССР не было двоемыслия, в СССР было «троемыслие», когда дома ты говоришь и делаешь одно, на партийном заседании ты вынужден говорить и делать второе, а хочешь ты чего-то третьего. В этом нет ничего хорошего, но это навык выживания, который был забыт, и теперь его снова вспомнили. Но я так не умею. В моей семье ненавидели Советский Союз, и меня никогда не учили молчать и прятаться, я плохо умею повторять советские поведенческие практики.
В настоящее время, по крайней мере в Испании, мало кто читает современную русскую литературу. Поэтому неизбежно эта книга заставляет нас хотя бы отчасти составить представление о том, каким является российское общество. Я хотел бы спросить вас, являются ли герои романа, например мать Андрея, «типично» русскими персонажами, из которых можно извлечь более общее прочтение.
Россия — очень сложная страна, очень сложно говорить о «типичном». Возможно, типичность россиян в их нетипичности. Я имею в виду, что все травмированы как-то по-своему, но всех объединяет факт боли. Травма типична. Россия, как любая страна со сложной историей, как те же США, Германия или Испания, кажется чем-то единым и монолитным только с расстояния тысяч километров. Нет, мать Андрея точно не является «типично» русской. Хотя бы потому, что она родилась и выросла в Таджикистане, в совсем другой культуре, и она говорит в романе: «Мы — другая Россия». Она не считает себя «сто процентов русской». После депортаций в 20-е годы (мои предки были в дореволюционной России «высшим кулачеством», то есть богатыми предпринимателями и, следовательно, «врагами народа» для большевиков) моя семья тоже оказалась в Таджикистане. Я храню очень старые фотографии, где мои предки с выгоревшими добела волосами и сгоревшей кожей под яростным южным солнцем стоят в саду, который они отвоевали у гор и пустыни. Отчасти я писал мать Андрея со своей матери, и поверьте, наш быт, наши традиции и взгляд на жизнь были совсем не «типично русскими». Но, сказав всё это, я хочу добавить, что, как мне кажется, Андрей и Матвей очень, очень типичные молодые взрослые для своего времени и места. Родители Матвея (отец-алкоголик и вечно уставшая мать) — достаточно типичные люди возраста сорок плюс. Но повторюсь, Россия — сложная страна.
В какой степени отсутствие свободы является определяющим фактором в повседневной жизни российского населения? Как вы думаете, вашу книгу там когда-нибудь прочитают?