даже когда мы молчим
на русском.
А сейчас
я говорю, что на днях я уеду,
а ты говоришь, что я вкусно пахну.
Мы стоим на перекрёстке Москвы очень долго,
и какой-то мужик на нас столько же пялится
от непривычки к нежности,
но молчит —
по привычке терпеть и притворяться бетоном.
И я чувствую себя большим тёплым деревом,
прогретым солнцем,
которое обнимают дети и шепчут всякие тайны.
Я вспоминаю, что существуют деревья,
способные унять боль,
осуществить желание,
восстановить запас жизненных сил,
и я не думаю,
что что-то из этого с нами сейчас происходит.
Мы просто не знаем, куда нам идти,
все трое,
и вместе с травой у пыльной дороги
становимся старше.
БРОНЯ
Когда я вернулся из лагеря беженцев,
куда меня по ошибке отправила миграционная служба,
и я еле смог вырвать свой паспорт
у печального турка,
ласково меня записавшего
в беженцы из резидентов,
к чеченским, ливийским, сомалийским парням,
потому что никто не готов тут услышать что-то другое, —
моей первой покупкой в Германии стала
джинсовая рубашка
из провинциального секонда.
На спине и на вороте там следы
от сала и пота:
кожа высокого широкого немца
забилась за ворот
и точно мне впору.
Я надел её на голое тело,
не сказал danke schön — сказал «сенкью»,
не ответил на tschüss — сказал bye,
и я сразу влюбился в неё,
в эту шкуру.
Спасибо тебе, высокий широкий немец,
как я,
за твою кожу.
Теперь у меня есть броня,
чтоб быть кем-то другим,
а не немцем.
Так, из России я уехал, из лагеря выбрался, давлю улыбку, а мои антидепрессанты подходят к концу. Как достать без рецепта в Турции/Германии или по российскому? Или дайте, пожалуйста, контакты френдли-психиатра в Германии. Можно зум, можно рецепт почтой.
В моей немецкой квартире на русском — только паспорт. Читаю антивоенные пьесы «Любимовки». Олжас Жанайдаров, как всегда, грандиозен. Да все, в общем-то, грандиозны.
МЫ СОСТОИМ ИЗ РОССИИ
Я вспоминаю,
что ты пахнешь мятой,
когда я тебя типа в шутку целую
в этом баре на Чистых,
и все черти делают вид,
что они не здесь.
Это моё любимое место
для первых свиданий —
меня привёл сюда первый московский парень,
который теперь где-то в Сибири
не по прописке
и не по повестке.
Мы спускались ночью к реке,
смотрели на Кремль и так же, вот так целовались
летом
и считали, что это протест,
потому что мы состоим из России
куда больше и твёрже.
Я больше тебя не целую.
Я просто хочу
приехать в Россию,
в родную Самару, Москву,
и мы бы ходили туда и сюда
от друга к подруге
и парню в смешном капюшоне с усами,
праздновали смерть этого самого,
кто нас разлучил,
засыпали под утро в какой-то постели —
постель пахнет «Ленором», мятой и чипсами,
и чтобы вся моя сила,
которая есть,
которой на двух мужиков, если честно
(времена такие, что всех хватает на двух),
шла на этот наш простой тупой быт
с чипсами и «Ленором».
Я обнимал бы тебя утром,
ты говорил бы мне: «Отъебись, я воняю с похмелья»,
и я бы думал про мяту.
Ветер эмиграции сделал мне причёску принцессы Дианы. Да и взгляд почти такой же. Самое время обратиться к принцу Гарри. Гарик, ты заебал, бросай эту воблу, мы всем миром её ненавидим. Поехали на шашлыки. Видосы посмотрим, музыку послушаем. Сколько у тебя игр на планшете? У меня больше. Одна называется «Госуслуги». Она будущее предсказывает. Там надо смотреть, пиздец тебе или нет. В общем, остросюжетно. Но шашлыки, конечно, прикольнее. Ты щас ляля опять начнёшь, что на бенз дорого до Москвы. А я не в Москве, я под боком. Но всё равно хуй с тобой, дрочилой.
0
Выселили из квартирки и принудительно переселили в контейнер с чеченцем и палестинцами. Знай место.
ТРОИЦА
Раньше я легко вмещал
судьбы сотен людей.
Я брал интервью снова и снова
и делал людей героями пьес,
плакал с ними, смеялся и оставался