тупой Ausländer.
Да, понимаю, у вас таких же, как я, —
двести котят на коробочку,
но я
уважаю страну и имущество, работящий,
есть не прошу, сам всё по жизни раскидываю,
мне нравится.
И всю инфу обо мне
можно найти в интернете.
В общем, всё есть.
А вот чего нет:
Нет животных.
Нет имущества и обратной дороги.
Нет детей и нет чёткого плана.
Но есть я, надежда, и вот мои буквы,
разбросанные, как фишки для покера.
Чистоплотный, и в доказательство —
пахну, как этот ваш
свежий ветер из форточки
в экологически чистом районе.
Иногда пахну хлопком китайским,
стабильным и сильным
фоном гормонов,
плохими дорогами
и маленькой доброй надеждой.
Лицо такое — ну, будто бы
нецелованное,
но побитое.
Ну, представляете,
как у молодого учителя или
семинариста —
в общем, хочется доверять.
Так говорят, я не знаю,
я незаметный, как привидение,
меня даже не остаётся на зеркале.
Я не оставлю следов на
поверхностях, обещаю.
Характер такой — ну, прикольный,
смешной,
как что-то с домашнего огорода,
как лапа-морковь и носатый мутант-патиссон —
стрёмный, но свой.
Ещё обещаю никого не водить,
обещаю выучить Dativ и Akkusativ,
обещаю быть в десять раз лучше,
чем местные, —
ведь мне это просто, я так уже делал
в России.
Сдайте мне эту квартиру — увидите,
как похорошеет со мной ваша
Москва.
Ну, что ещё тут добавить...
Ртом я ем и курю.
А мой хуй очень удобен в быту.
Mit freundlichen Grüßen,
Sergei Davydov
НЕЗАВИСИМОСТЬ
(Из голосового сообщения другу в Россию)
Я добился свободы. Я свободен. Я сбежал из этой тюряги на улице Rainwiesen. Кстати, переводится как «край лугового поля». Неважно, слушай. Я жил в этом контейнере, в этой контейнерной общаге в чистом поле, и не мог оттуда никак выбраться. Меня туда просто запихнули. Моим соседом был чеченец. Огромный двухметровый чеченец, который укуривался в жопу с утра до ночи и слушал про скорый джихад и что во всём виноваты евреи и пидорасы. Он несколько раз сидел в тюрьме во Франции и в Германии. И говорил, что во Франции ужасная тюрьма, и мне туда не стоит садиться, лучше сидеть в немецкой, там хорошо. Потом уезжал обратно в Россию и снова возвращался. И нет, он не был никаким политическим беженцем или квиром, он был просто аферистом, каких много. Я знал всех его братьев, всех его друзей. Они приходили по несколько раз в неделю без стука и спрашивали, как мои дела и когда уже я женюсь. И всё это время мне ужасно везло, что ему не приходило в голову меня загуглить или вообще не хотелось выяснять никаких деталей моей жизни. Я был этому очень рад, потому что иначе меня бы уже не было. Я врал про Кортни-и-Курта, что он «моя девчонка», потому что тогда у меня было две большие силы и радости: Кортни-и-Курт и турник по имени Гриша. Но Кортни-и-Курт замужем, и я всегда временный, а Гриша — братушка, и он со мной всегда. Я чувствую боль в опухших предплечьях, и в этом наша с ним близость. Боль не подводит и не бросает.
Каждый раз я просыпался раньше чеченца, примерно в пять утра, по тысяче его будильников, которых он не слышал, потому что был слишком накуренный. Я будил чеченца. Он вскакивал, подрывался, убегал на работу, говорил спасибо, предлагал мне траву. Но я траву не курю, ты знаешь. И всё это время, больше года, в этой ужасной контейнерной общаге посреди чистого поля около реки Неккар, я думал только о том, как отсюда вырваться, и о том, кого я люблю. Но никто не сдавал мне жильё, потому что я одинокий молодой иностранец, который недавно приехал, сидит на джоб-центре, плохо говорит по-немецки, и никто не понимает, какой профессией я занимаюсь. И, в общем, всё это время я делал всё для того, чтобы выйти как можно быстрее на самообеспечение, чтобы полностью обеспечивать себя, чтобы не просить абсолютно ничего у государства и небезразличных людей. Я хотел вернуть своё уважение. Нет ничего ужаснее, чем оказаться в несвободе и самоненависти, бежав от них в другую страну.
Я это сделал.
Но перед этим мне выпили всю кровь, потому что, как ты понимаешь, немецкая бюрократия — это полный ад. И каким бы умным ты ни был, ты всегда ауслендер, ты всегда дурачок, ты всегда полный кретин. И ты всегда равен всем остальным, с кем ты разделяешь участь приезжего. Я просился на одну стипендию, на вторую и третью, на первую, вторую и третью. Я искал все любые рабочие места с возможностью переезда, аренды и смены земли с теми ресурсами, что у меня есть. И в итоге я это сделал. Я получил сразу две стипендии. Это офигенные бабки, это просто огромные деньги. Они позволяли мне полностью заниматься моей непосредственной работой, преподаванием и всем прочим. Это всё, чего я так сильно и страстно желал. И я не хотел больше засыпать каждую ночь под хлопанье дверьми, крики из коридора и разговоры на телефоне соседа о скором джихаде и о том, какие евреи пидорасы, и все вокруг пидорасы, и пидорасы тоже пидорасы, и скоро мы отправимся в ад. Но мне нужно было разрешение на смену земли, мне нужно было разрешение на год уехать в Кассель, сменить Баден-Вюртемберг на Кассель, но по закону я крепостной. И это решает ауслендербехерде. Это типа министерства по делам иностранцев.