А дело в том, что, по моей теории, основная объективная база развития социального сообщества вообще и конкретной страны в частности — это избыточный или прибавочный продукт природы.
1909 год в России был лучшим урожайным годом за всю историю, и нищий крестьянин стал активным (в массе, конечно) покупателем. Промышленность России, которая вечно страдала от отсутствия массового товарного рынка, дала последний предсмертный всплеск. Но в 1910 г. грохнет недород, и только (без миллионов инородцев) официально от голода помрёт где-то около 1,5 млн чел. И промышленность покатится вниз в силу тотального затоваривания никому не нужными продуктами производства. (Советую, уж не считайте меня претенциозным маньяком-нарциссистом, прочесть мою брошюру «Земля Ёк», где я даю статистику зависимости урожайности русского поля и уровня развития промышленности.)
Сравнения России с другими странами той же Европы Ленин избегает в силу несопоставимой нищеты финансовых и материально-технических показателей царской России. Да, динамика роста у Ленина в книге показана, но в объективном плане было примерно так: тодысь к январю Ванька скостромил одну ложку, на-дысь к январю он сделал на 100 % ложек больше, а год назад Ванька делал на 200 % меньше, чем надысь! Налицо явный рост. И это не стебалово, можете сами посмотреть и поискать сравнения…
Та же причина и отсутствия сравнения с США. Уникальная страна (тогда), где рабочий и «крестьянин» были массовым покупателем. Рабочий США получал зарплату, которая была, как минимум, в двадцать раз больше зарплаты рабочего России. Народ был массовым покупателем, и это немыслимо ускоряло товарооборот. Капитал в США рос, как на дрожжах. Безплатное образование, стандартизация типовых размеров и допусков в промышленности ещё с начала XIX в., примат права на землю был у государства, что исключало традиционную в Европе паразитарную абсолютную ренту, и т. д. Но это отдельная тема.
Ленин на всякий случай, предвидя критику со стороны ортодоксов от марксизма, сочинил своё (монголо-российское) определение предреволюционной ситуации, типа: «Низы не хотят и не могут жить по-старому, а верхи, в свою очередь, уже также не могут по-старому управлять этими низами». Тут, как видите, уже крамола; получается, что доминирующим фактором становится не статистически объективная классовая и социальная ситуация, а мироощущение народа. Но народ-то состоит всё же из личностей, из конкретных людей, а значит, ленинский тезис уже как бы и не субъективным идеализмом попахивает. То есть мир всё же таков, каким я его ощущаю?! Тут батька Юм выплывает из склепа.
А Ленин ещё более усиливает субъективный фактор, необходимый (и достаточный) для революционного преобразования: «Если идея овладевает массами, она побеждает».
Как вы понимаете, на первое место сразу же встаёт массовый агитатор, пропагандист! И этой миссией должен быть облечён каждый писатель, публицист, поэт. Отсюда постоянное внимание Ленина к любому проявлению революционно-демократичекого убеждения в прозе и публицистике.
Но ведь тут, как на зло, что ни писатель, что ни критик, что ни публицист — то дворянин! Маркс встаёт незыблемой глыбой и тычет в рыло дворянским титулом хоть Радищева, хоть Герцена, хоть Некрасова, хоть Писарева или Салтыкова-Щедрина… да кого хошь! Дескать, нетути в вашей феодальной орде какого-нибудь Бабефа Гракха (современник Радищева), чтобы призывал к обществу равенства, писал теоретические работы, руководил, ежели надо, Директорией, но сам бы из работяг был! Али хоть из буржуёв кто!
Ленин ведь вынужден был в упор не видеть дворянства наших обличителей и «революционных демократов».
Статья «Памяти графа Гейдена»: «Ещё Некрасов и Салтыков учили русское общество различать под приглаженной и напомаженной внешностю, под образованностью крепостника-помещика его хищные интересы, учили ненавидеть лицемерие и бездушность подобных типов».
И тут-то Бог послал Ленину разночинцев!
Ленин, классическое: «Мы видим ясно три поколения, три класса, действовавшие в русской революции. Сначала дворяне и помещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декабристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную агитацию. Её подхватили, расширили, укрепили, закалили революционеры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями “Народной Воли”. “Молодые штурманы будущей бури” — звал их Герцен. Но это не была ещё сама буря. Буря — это движение самих масс». А вместо масс были салонные герои.