Прежний договор был в силе, пока это было то же самое общество, которое его заключало. Но оно изменилось по ходу действия контракта. «Мы стали более лучше одеваться», — сказала простая девушка из Иваново. Все смеялись, а это чистая правда, но только выводы из нее можно сделать ровно противоположные. Мы стали более лучше одеваться, поэтому шаг в сторону — измена, или именно поэтому нужен новый контракт с властью. Ничего личного, только социология: Черчилль выиграл войну, но проиграл первые же мирные выборы. Никто не выбирает за прошлые заслуги, все выбирают в расчете на будущее.
Теперь мы стрижемся, покупаем и ездим не хуже, чем на Западе, и поэтому захотели, чтобы к нам относились не хуже. Мы теперь уважающие себя, достойно оплачиваемые профессионалы, буржуа, средний класс, повидавший мир. И хотим такое государства, которое воспринимает нас в этом качестве. Какое мы сами видали в лучших уголках этого мира. А то старое строилось, когда мы были Золушками.
Пусть к нам теперь относятся в соответствии с нашим уровнем зарплат и потребительского самоуважения. Полицейский пусть будет вежлив, опрятен и начинает со слов: «Извините за беспокойство». И чтоб избранному депутату и в голову-то его не пришло объезжать меня, избравшего, со свистом. И чтобы бандит-девелопер, заплатив мэру, не мог снести старинный особняк на моей улице. И чтобы я мог подать, если что, на этого девелопера в суд и не боялся, что у него друг — депутат, крыша на Лубянке, или судье просто занесут, а он возьмет. И чтобы суд был таким же приличным, как парикмахерская, где меня стригут. И милиция — как фитнес-клуб. И паспортный стол — как салон красоты. И налоговая инспекция — хотя бы как автосервис. И чтобы телевизор не хуже любимых журналов и сайтов, умных и ироничных, а не такой, будто нас всех акушерка уронила, и с тех пор мы с детства путаем верх и низ. И чтобы голоса считали с учетом того, что мы умеем складывать, вычитать и пользоваться калькулятором в телефоне.
Это и есть новый коллективный общественный запрос, коллективная воля, направленная в новую открывшуюся пустоту, которую мы десять лет назад не особо замечали, потому что смотрели в другую сторону. И как десять лет назад из коллективного взгляда в одну точку должно что-то родиться. Тогда хотели другой жизни, теперь — другого государства. В ответ на этот запрос власти придется что-то делать: меняться, уходить, воевать, или всё вместе понемножку.
Лучший момент
Самое сложное для тех, кто по условиям старого контракта является властью, то, что его обновленная версия предполагает, что когда-нибудь придется уходить. Но это ложная драма. Отъезд совсем не обязательно должен быть как побег. Следов разгрома никто не хочет. В государстве, которое отвечает новому запросу, те, кто ушли, отправляются не в Тауэр, а в респектабельную оппозицию, а оттуда снова во власть, а депутат или министр зачисляется в жулики и воры не автоматически, а только будучи пойман с поличным.
Революция редко происходит в беднейших странах, где население задавлено привычной нищетой. Иначе Индия и Африка не вылезали бы из революций, а там в одном месте — стабильная полуграмотная демократия, в другом долголетние единоличные правители. Революции происходят в странах и городах нереализованных ожиданий, где рост был и остановился — как в России между 1913 и 1917 годом. Или рост есть, но не дает того, чего от него ждут. В этом смысле Россия снова в группе риска.
Митинг на Болотной площади был очень похож на митинги времен перестройки. Но с одним существенным отличием: на те митинги ходили бедные люди, которым практически нечего было терять. А то, что они могли потерять, они полагали вечным, как окружающая природа. Поэтому они могли позволить себе любую степень радикализма и разрушительности. Есть теория, что стабильная необратимая и работающая демократия наступает при ВВП на душу населения свыше 10 000 долл., а на промежуток между 6 000 и 10 000 долл. приходится политическая турбулентность, когда ситуация может вывернуть в любую сторону. В 2000 году поподушевой ВВП в России составлял 7 500 долл., а к 2012-му — 16 000.
Задачу российского гражданского пробуждения можно сформулировать как «демократизация без потери уровня жизни». С потерей-то мы умеем, это уже все видели, мы это уже делали пару раз. Но именно потому, что на митинги теперь и пока еще ходят люди, которые не только за демократию, но и дарят друг другу на дни рождения хорошие духи и правильно выдержанный виски, есть вероятность вместо очередной революции и свержения строя получить улучшенную версию государства.