Человек носит в себе постоянный груз раздражения, досады, нелюбви, опаски перед чужим — богословы называют это первородным грехом, биологи, наверное, — наследием эволюции: видно, нам от зверушек подарок — реакция на вторжение на мою территорию. «Эй ты, новенький, поди сюда». Неприязнь к новенькому, к отличнику, к рыжей в сережках, к тому жирному, к очкарику, к дуре-химичке объединяет неиспорченные детские души раньше и быстрее, чем радость узнавания неправильных глаголов.
Митинг в поддержку превращается в митинг против врагов, потому что так проще. Ораторы вместо того, чтобы хвалить правителя, учат ненавидеть чужих. Вот они в шубах, вместо головы — айпэд, вместо языка — раздвоенный лукавый твиттер, вместо ног под валенками — копыта, на голове рога — другой, не как у нас, формы: вот они чужие зашли на нашу территорию. Зачем пришли? А зачем чужой заяц зашел на мою опушку? Не иначе как кормиться с нее, отнять мой майник двулистный, купену и заячью капусту. Ну уж нет, мне есть что терять.
Приходится собирать сто тысяч людей и гнать их, сонных, теплых, домашних, на другие сто тысяч, чтобы убедить себя, что ведь любят. Только где же тут стабильность? Стабильность — это ведь не когда сто тысяч против ста тысяч, а когда никто никуда не идет и не собирается.
Стандартная ошибка в том, что правитель видит себя не таким, какой он есть сейчас, а таким, каким он был вчера. Под стабильностью понимается: я же так хорошо и спокойно правил, и все шло неплохо, и никто не был против. А на время глагола посмотреть?
Все попадаются в эту ловушку, не только правители. Один и тот же человек вчера был причиной счастья, а сегодня он же — причина несчастья. Как же так? Почему она от меня уходит? Я ведь такой же, как год назад, когда она меня полюбила. Давай попробуем сначала. А сначала-то не бывает даже с мил-дружком, тем более с президентом и государем-императором.
Правитель ищет причину смуты вне себя, как рассеянная старушка ищет очки, которые у нее на носу. Да, он означал стабильность, но вчера. А сегодня он означает протест, изоляцию, недоверие.
Нас в детстве при кн. Владимире как-то странно крестили: в жизни — сплошные разводы и измены, зато каждый брак с правителем — непременно на небесах и навеки, и что Бог благословил, то человек да не разрушает. А иначе сразу ад, нашествие саранчи, жабы покроют землю, и сахар будет по карточкам.
Все это, конечно, языческое мифологическое сознание. В древности люди верили, что ручью, для того чтобы он тек, нужен дух ручья по имени, допустим, Ахелой, и его, чтобы ручей не иссяк, нужно вовремя ублажать первинами с полей и возлиянием на алтаре из дерна.
Главная черта мифологического сознания — персонификация явлений. Она же — типичная ошибка страны, где государство — это он. Духа менять нельзя, дух соприроден явлению. Государственная система получает своего духа-эпонима, которому надо возлиять на алтаре, государственная верхушка превращается в жречество, а народ — в верующих. И хула на духа, разумеется, не прощается ни в нынешнем веке, ни в будущем.
Но со временем люди выясняют, что ручей течет по другим причинам, а не потому, что мы регулярно переизбираем его духа и приносим ему первые яблоки из сада, и дерево растет не потому, что в нем обитает дриада. Хотя с духом ручья и дриадой мир, возможно, уютней.
Не только русский народ живет мифами, у американцев их, может быть, не меньше, но мифа о наступлении ада при смене правителя там нет. Никому не придет в голову, что стабильность — это Клинтон, Буш или Обама. Они на ней — как брошки на платье. Там, допустим, двухсотлетняя история демократии, но и в Польше, у наших границ, никому не чудится, что стабильность — это Туск или Качиньский. Президент Лех Качиньский угробил себя и половину руководства страны, а в Польше не было мора, глада и нашествия иноплеменников. И польский ручей уже течет сам по себе, а не приводится в движение духом.
Кажется, даже у нас наверху есть разум просвещенный, представители которого понимают, что система, которая живет сама по себе, а не чьими-то молитвами, в конечном счете, устойчивей. Но рядом с ними есть и носители мифологического сознания, для которых стабильность — это чтобы дух был на своем священном месте, доволен жертвой и каждением и не покинул наш ручей, который без него иссякнет, воссмердит, и вся рыба в нем вымрет, и мы не сможем пить из него. А ради этого можно принести на алтарь и молодое вино, и начатки плодов земных, и непорочного агнца, и ненависть одних ста тысяч к другим ста тысячам.