Быстро, на беззвучных крыльях своих, долетел во мраке ночи Морфей до Трахины и принял Кеиксов вид. Бледный как мертвец, обнаженный стал он перед ложем злосчастной супруги; влажна была борода его, с головы падали тяжелые капли воды. Наклонившись над изголовьем Алкионы, грустный, промолвил он ей: «Узнаешь ли Кеикса, злосчастная супруга? Или изменила образ мой смерть? Да, изменила: не супруга ты видишь, а тень его. Не помогли мне, Алкиона, ни мольбы твои, ни обеты. Погиб я, не думай о моем возврате. На Эгейском море настигла нас буря, разбила корабль наш, и волна залила уста мне в то время, как напрасно силился я произнести твое имя. Не вестник сомнительный приносит тебе горькую новость, не смутная молва: сам Кеикс возвещает тебе беду свою. Встань, облекись в одежду печали и слезами почти меня, чтобы не сошел я в область Аида неоплаканным». Глубоко вздохнула Алкиона во сне и простерла руки к удалявшемуся супругу. «Останься, милый! Куда спешишь ты? Пойдем вместе!» Так говорила она, и пробудилась. Осматривается вокруг, ищет глазами Кеикса: нигде не видать его. В отчаянии ударяет себя в грудь Алкиона, раздирает одежды свои, и когда кормилица спросила ее о причине скорби, так говорила она: «Уже нет Алкионы: вместе с Кеиксом погибла и она. Потонул Кеикс: то был он — я узнала его в сновидении. Погиб он. Моря бесчувственней была бы душа моя, если б пожелала я еще жить. Нет! За тобой последую, дорогой мой! Если не в одной урне погребен будет прах наш, то хоть имена наши вместе будут начертаны на одном камне могильном».
Было утро. Печальная, вышла из дома Алкиона на берег, к тому месту, с которого следила взором за отправлявшимся в Кларос супругом, и припоминала час прощания. И вот на море, в некотором отдалении от берега, видит она, будто, труп человека. Она не ошиблась. Глубоко тронул ее вид несчастного, хоть и незнакомца, потерпевшего кораблекрушение. «Жаль мне тебя, злосчастный, кто бы ты ни был! Горе супруге твоей, если имел ты супругу!» — так восклицала она. А между тем все ближе и ближе прибивает волна тело к берегу, и чем дольше смотрит на него Алкиона, тем большим ужасом исполняется сердце ее. Теперь уже оно недалеко от берега. Это Кеикс. «Это он!» — восклицает Алкиона и разрывает одежды, и рвет на себе волосы, и, простирая к супругу дрожащие руки, говорит ему: «Таким-то воротился ты ко мне, дорогой мой, мой злосчастный супруг!» У самого взморья была плотина, сооруженная для того, чтобы дать первый отпор гневному морю, чтобы остановить бурные волны его. На этой плотине очутилась Алкиона: диво, как могла она перелететь туда.
Крыльями прикасаясь к поверхности вод, летит, превращенная в птицу Алкиона далее, и жалобными криками наполняет воздух. Юными крыльями прижимается она к бездыханному телу супруга и жестким, холодным клювом своим напрасно целует его. Приподнялся Кеикс: не знают люди, почувствовал ли он те поцелуи или поднялся от напора волн. Но Кеикс почувствовал их.
И Кеикса боги превратили в птицу — зимородка. Неразлучны как прежде Алкиона и Кеикс в своем новом виде, и так же нежно любят друг друга. Семь тихих дней в зимнюю пору спокойно сидит Алкиона в свесившемся над волнами моря гнезде своем. Безопасен тогда путь по морю. Эол, отец ее, чтобы не тревожить птенцов, сдерживает на все это время ветры.
Эсак
(Овидий. Метаморфозы. XI, 749–795)
Эсак, из древнейшего рода троянских царей, был сыном Приама; дочь речного бога Граника, прелестная Алексироя тайно родила его у подножия тенистой Иды. Юноша ненавидел городскую жизнь; его манило вдаль от блестящего двора, в сельские поля и в уединенные горы. Изредка приходил он только на собрания троян. И однако не грубое сердце билось у него в груди, и нежное чувство любви не было ему незнакомо. Часто преследовал он в лесах прелестную нимфу Гесперию, дочь речного бога Кебрена. Однажды увидел он, как на берегу отцовской реки она сушила на солнце раскинутые по плечам волосы. И только приблизился он к нимфе, как она пустилась бежать, и бежала, как испуганная лань от серого волка, как утка от ястреба, напавшего на нее вдали от покинутого ею пруда. Троянец неотступно преследует нимфу, и они стремятся вдаль: он — движимый любовью, она — страхом. Вдруг ехидна, скрывавшаяся в траве, жалит бегущую нимфу в ногу, и яд остается в ране. Вместе с жизнью прекращается и бегство. Юноша, вне себя от горя, обнимает бездыханную. «О, как раскаиваюсь я, — восклицает он, — как раскаиваюсь в своем поступке. Ведь я этого не мог предвидеть, ведь не такой жертвой желал я достигнуть победы. Мы оба убили тебя, бедная: змей тебя ужалил, но причина твоей смерти — все-таки я. Я стал бы хуже ехидны, если бы сейчас не искупил смерти твоей своею смертью». Сказав это, он бросился с утеса в море. Фетида сжалилась над погибшим: тихо приняла она его в свое лоно, покрыла его перьями, в то время как он был погружен в волны, и таким образом не допустила страстно желаемой смерти. Но любящий юноша гневается, видя себя, вопреки собственному желанию, осужденным на жизнь, видя, что душе его не дозволено покинуть жалкую оболочку; одаренный крыльями, летит он вверх и оттуда снова бросается в волны. Перья облегчают падение. Эсак приходит в ярость, снова низвергается, головой вниз, в пучину, но тщетно ищет он смерти. Любовь иссушает его; необыкновенно удлиняются исхудалые ноги и шея. Он любит море, и, так как в нем ныряет, называется нырком.