В феврале 1929 в СССР резко осложнилась социально-экономическая ситуация. Карточная система на хлеб стала всесоюзной: хлеб трудовому населению городов стал отпускаться по специальным книжкам. В столичных городах для рабочих и служащих промышленных предприятий полагалось 900 гр. печеного хлеба в день, для членов их семей и безработных — 500 гр. В стране стала разворачиваться последняя крупная внутрипартийная дискуссия 20-х годов о выходе из «кризиса хлебозаготовок», и начиналась борьба с «правым уклоном». Основными политическими оппонентами выступили Сталин и Бухарин. Но эта дуэль закончилась в апреле 1929 года, когда на 16-й партконференции был осужден так называемый «правый уклон» и Бухарин был смещен с поста председателя Исполкома Коминтерна. А в ноябре 1929 года он был выведен из состава Политбюро. Бухарин, Рыков и Томский признали свои «ошибки». Это означало, что в результате жесткой и беспринципной борьбы Сталин превращался в единоличного лидера ВКП (б). Однако это обострило борьбу внутри партии в средних и низших эшелонах.
По данным ОГПУ, в различных районах страны, особенно в Москве и Ленинграде, стали открыто собираться собрания троцкистов, на которых зачитывались письменные послания Троцкого. В одном из них, полученном с Принцевых островов, в частности, говорилось: «Вы должны учесть опыт предыдущего периода и понимать, что нет у нас возврата к старому, что борьба вошла в новый фазис и что или мы будем уничтожены вместе с Советским Союзом, или надо поставить вопрос об уничтожении руководства». В Европе тогда многие ждали переворота в Москве и устранения от власти Сталина. А в западной печати появились сообщения о том, что главная роль в выполнении этого плана отводилась Ю. Л. Пятакову, который якобы был уполномочен Троцким руководить всеми силами «сопротивления Сталину» в Советском Союзе. Вообще же по отношению к Троцкому, его соратникам и союзникам в партийно-государственном руководстве не было единого мнения. Многие хорошо знали политические таланты «демона революции», находились под гипнозом ореола «второго человека после Ленина». В их глазах «кавказец Сталин» воспринимался как политическая аномалия в руководстве страной, что создавало иллюзию «легкой» политической борьбы с ним. Поэтому деятельность Троцкого в эмиграции воспринималась не в ракурсе антигосударственной деятельности, а как привычный в рядах старой партийной гвардии образ действий революционера.
В этой связи интересно вернуться к известной истории с чекистом Яковом Блюмкиными и его взаимоотношениям с Львом Троцким. Вернуться потому, что, несмотря на массу публикаций, книг и даже телефильмов об этом человеке, многие факты его биографии до сих пор остаются не совсем проясненными. Блюмкин получил известность тогда, когда убил в июле 1918 года германского посла в Советской России Мирбаха. Затем «воскрес» в ГПУ, поддерживал тесные связи с Троцким. Летом 1928 года был направлен на нелегальную работу в Индию. Официальная историография связывает эту командировку Блюмкина с разработанным якобы Троцким и его советниками «проектом» похода Конной армии Буденного через Афганистан на Пенджаб и Белуджистан, чтобы вызвать там народное восстание против англичан. А на западном направлении — через Польшу на Германию — должна была наступать Красная армия во главе с Тухачевским. Но все дело как раз именно в том, что Троцкий вынашивал подобные планы только в 1918–1920-х годах. А в 1928 году проект подобного похода мог принадлежать только Сталину и его ближайшим соратникам. В марте 1929 года англо-индийское правительство нанесло внезапный удар по рабочим организациям, произведя массовые аресты, а уже в апреле того же года Блюмкин очутился в Константинополе. А дальше — как в сказке. «12 апреля, — писал он позднее в своих показаниях, — проходя по улице Пера, у туннеля я случайно встретил сына Троцкого, Льва, с которым я был хорошо знаком и раньше, поздоровавшись с ним, я уверил его в моей лояльности и попросил информацию». Блюмкин не поддерживал высылку Троцкого из СССР. «Это меня потрясло, — говорил Блюмкин позднее. — В продолжение двух дней я находился прямо в болезненном состоянии». «16 апреля, разумеется, с соблюдением строжайшей конспирации, чтобы не провалить себя, я имел продолжительное свидание с Троцким. Его личное обаяние, драматическая обстановка его жизни в Константинополе, информация, которую он мне дал при беседе, — все это подавило во мне дисциплинарные соображения, и я представил себя в его распоряжение».