После свержения царизма в России и прихода к власти большевиков в 1917 году, идеи пантюркизма были вновь востребованы. В Москве был создан Центральный Мусульманский Комиссариат. Наркомнац Иосиф Сталин, защищая принцип альянса коммунистической партии с революционными элементами тюркизма, полагал, что это позволит «распространить социализм с помощью тюркских националистов, осуществить концепцию колониальной революции». В ноябре 1918 года на первом съезде мусульманских коммунистов, Сталин говорил: «Наша задача — это навести мосты между Востоком и Западом и сформировать единый революционный фронт. Для вас открыты врата Персии и Индии, Афганистана и Китая.». Но при этом Москва — как некогда царский Петербург — категорически выступала против идей панисламизма, культивируя взамен «революционный национализм». Так была сформирована тактики Коминтерна в Азии, которая была принята в сентябре 1920 года на съезде народов Востока в Баку. Кстати, на этой базе формировался альянс Ленин — Ататюрк. Большевики рассчитывали на плечах пантюркизма вырваться на просторы бывшей Османской империи и образовать огромную «тюркскую советскую федерацию». В 1923 году, когда было объявлено о создании современной Турецкой республики, ее основателю Мустафе Кемалю стоило немалых трудов избавиться от «объятий большевистского пантюркизма» и провозгласить доктрину «государственного тюркизма». Это спало Турцию как государство. В ответ большевики среди «своих» тюркских народов стали внедрять идеи их автохтонного происхождения, чтобы избежать «эффекта бумеранга». В Баку, например, была разработана доктрина об автохтонном происхождении азербайджанского этноса, истоки которого связывались с древними кавказскими албанцами, стала разрабатываться специальная грамматика азербайджанского языка. Аналогичные процессы шли и в других тюркских советских республиках. Такая ситуация сохранялась вплоть до развала СССР в 1991 году, когда определенные политические круги в Турции почувствовали появление исторического шанса занять пустующую нишу «старшего брата» в стане тюркских республик. В 1992 году президентом Турции Тургутом Озалом был выдвинут тезис: «Тюркский мир станет доминирующим фактором на евразийском пространстве от Балкан до Китайской стены». Но наибольшую активность на этом направлении предприняли президент Азербайджана Гейдар Алиев и президент Турции Сулейман Демирель. Они приняли на вооружение тезис «одна нация — два государства». Проблема заключалась только в том, что турецкие историки кемалистского направления признавали факт пришлости турок на территорию Малой Азии, а Азербайджан до сих пор придерживается сталинского принципа автохтонности происхождения своего этноса. Кстати, идея двух государств и «одной нации» объективно укрепляет позиции армянской стороны в спорах по урегулированию карабахской проблемы.
Поэтому, чтобы вписаться в разработанный Гейдаром Алиевым геополитический ареал, анатолийским туркам необходимо заново переписать свою национальную историю, что невозможно сделать без осложнений отношений с Европой. С другой стороны, давление Баку на Анкару по этому направлению заметно ослабило консолидацию общества внутри самой Турции. Поэтому вместо функции «старшего брата» в новоявленном «тюркском мире» Анкаре была навязана функция выступать в роли проводника интересов бывших советских тюркских республик в большой политике. Потребительское к себе отношение Турция почувствовала и тогда, когда от нее стали требовать значительные финансовые инвестиции. Так, известный турецкий профессор Бахри Йылмаз в своем прогнозе в отношении развития ситуации вокруг заявленных планов экспансии на постсоветском пространстве писал: «В долгосрочной перспективе экономические выгоды, которые могут принести нам реформаторские движения в тюркских республиках, за исключением нефтегазопроводов, очень ограничены». В итоге Анкаре так и не удалось удержать бывшие советские тюркские государства в сфере своего экономического и политического влияния. Но взамен он получила все тот же «эффект бумеранга»: на турецком политическом поле стали заявлять о себе новые сильные игроки со своими экономическими, политическими региональными и геополитическими интересами.
Более того, у них — неожиданно для правящего класса Турции — обозначился шанс занять в этой стране заметные политические позиции в силу ресурсной ограниченности самой Турции, ее неспособности осуществить проект создания собственной зоны ответственности «От Балканского полуострова до Великой китайской стены». Вот почему сейчас многие эксперты усматривают вероятность того, что игра в «тюркское единство» закончиться не только провалом так называемого османского проекта, но и реанимацией проекта византийского типа. К тому же в настоящее время у власти в Турции находятся так называемые модернисты, которые меняют доктрину тюркизма на исламизм, берут курс в сторону Ближнего Востока и мусульманского сообщества. Это тогда, когда тюркские страны бывшего СССР имеют на вооружении собственные националистических идеи, собственное представление о предназначение своих народов в бассейне Каспийского моря и Средней Азии. Таким образом, в новых условиях повторяется уже известный исторический феномен: в Турцию извне с постсоветского пространства вновь вносится государственный тюркизм взамен исламизма. Происходит это в ситуации — как ранее уже бывало в истории — когда в регионе идет процесс геополитических трансформаций, связанных с выводом американских войск из Ирака и предстоящим уходом Запада из Афганистана.