Пустыня сильна, и, подобно живому могучему существу, любит сильных и смелых, хочет состязаться с равным себе. Слабые не любят сильных, но сильные не отвечают им ненавистью, не опускаются до вражды, не высказывают пренебрежения, — они просто не замечают их.
Три человека, тихо бредущие по сыпучим склонам барханов, думали об одном и том же, правда, выводы делали разные.
Байджан, которому жизнь опостылела, уставший от тяжелых воспоминаний, без вины виноватый, равнодушно думал о том, что и дальше путь по пескам в жару он все же выдержит, сил у него хватит, поэтому шагал себе спокойно.
Зато Акджик понимал, что он самый слабый и его шансы спастись — наихудшие, боялся отстать от Джуманияза, старался шагать с ним в ногу.
Маленький плотный Джуманияз — посмотреть издали — будто катился по пустыне. Казалось, он не обращает внимания на жару, на тяжесть пути, не думает о грозящем, почти неизбежном конце… На самом деле он только об этом и думал, и поэтому старался идти быстрее, пока солнце пекло не так сильно. Большую часть своей жизни он провел в этих песках, видел многое, поэтому и боялся. Да еще этот запах… Это не к добру, точно, и то, что двое других не слышали запаха смерти, лишь он один слышал, пугало его. Он помнил рассказы, будто человек незадолго перед неминуемой смертью начинает пахнуть падалью. Сначала незаметно старался принюхаться к Акджику и Байджану, но нет, от них ничем таким не пахло, тлением несло откуда-то со стороны. Значит, черный ворон кружит над его головой! Нет, нет, этого не может быть! Никогда! Не должно! Если рядом идет Байджан, если, едва поспевая, плетется слабый Акджик, почему смерть должна обрушиться на голову Джуманияза! Только будь осторожен, остерегайся любой опасности, особенно змей и скорпионов. Ужалит сейчас скорпион, вот тогда точно крышка!
Обернувшись, Джуманияз поглядел на спутников.
— Что, устали? — Байджан и Акджик промолчали. — Шагайте, шагайте, — и не говоря больше ни слова и не оборачиваясь, тронулся дальше.
Они шли, и барханы будто накатывались на них без конца и края, как тяжелые волны, огромные и скользкие. Кое-где на песчаных склонах росли деревца саксаула, кустарник помельче. Иные барханы, лишенные растительности, походили на плешивую голову козла, они-то и были самыми страшными. Одолевать их склоны было особенно тяжело, каждый такой бархан заставлял терять силы. В ботинки набивался горячий песок, ноги тяжелели, будто к каждой привязали по пудовому камню.
Акджик начал отставать от Джуманияза, хотя тот не прибавлял шагу, шел размеренно, как и прежде. Акджик пытался догнать его, но не получалось, он задыхался.
Зеленая весенняя трава давно уже сгорела, пустыня надела свой траурный наряд. Кусты и деревца поникли, словно люди, проклиная жару. Кое-где на склонах обнажились длинные корни саксаула и кандыма, иногда они сближались, переплетались, отливая на солнце черно-красными гладкими боками. Сами деревца в отдалении друг от друга поодиночке терпели свою нужду; ни за что не подумаешь, что они машут друг другу ветвями в жару или же в зимний буран, но когда видишь их переплетенные корни, вместе ищущие под песком воду, а значит, жизнь, понимаешь, откуда берут силу деревья пустыни.
Да, хотя корни и выползали на поверхность песка, ни саксаул, ни кандым не высохли. Джуманияз должен был видеть эти корни и понять их значение, но он не видел, шел по ним, топтал их.
Джуманияз, лежа на песке, смотрел в небо, где проплывали пышные, белые кучевые облака, и это предвещало усиление жары. Скоро даже вот этот слабенький, не приносящий отрады ветерок, стихнет, не шелохнутся ни травинка, ни веточка, установится давящая, непереносимая жара.
Рядом без сил повалился Акджик и сразу же начал всхрапывать. Дав ему поспать минут десять, Джуманияз разбудил его. Акджик открыл глаза, посмотрел по сторонам и снова повалился на бок. Тогда Джуманияз встряхнул его сильнее.
— У тебя нет жалости, акга-джан, — простопал Акджик.
— Надо идти.
— Но ведь самая жара начинается.
— Будешь ждать, пока спадет жара, — умрешь от жажды.
— Не пугай меня, акга-джаи, и так уже нет сил двигаться.
— Пошли! — сказал Джуманияз и оглянулся на Байджана — тот уже встал. — Пошли!
Это короткое слово хлестнуло Акджика больнее плетки, но было оно необходимо, как горькое лекарство, несущее возможность жизни, возможность спасения.
— Акга-джан, выпьем по глотку воды!
— Нет.
— У меня пересохло в горле.
— И у нас пересохло в горле.
Акджик с усилием встал на четвереньки, выпрямился.
— Акджик, если теперь отстанешь, не думай, что остановимся и будем ждать. Байджан-джан, считай, что и тебя касаются эти слова, не помогай ему. Пусть каждый несет свою ношу.