"Негодяй! Будто ворон над трупом, сидишь и радуешься!" — подумал Акджик, вслух же сказал:
— Акга-джан, видно, лучшего от тебя не дождешься. Сейчас ты бросишь в песках меня, потом Байджана.
— Много не болтай!
— Я тебя хорошо знаю, акга-джан!
— Ах, ты!..
— Не злись, акга-джан, не время. — Акджик первым сделал несколько шагов вперед, остановился: "Если не встретим машину, плохо будет", — он жалобно поглядел на Джуманияза.
Тот понял:
— Вода не мне одному нужна, всем нужна, потому берегу. Идем!
Хотя Джуманияз и не показывал слабости, но ноги тоже дрожали от усталости, по всему телу разлилась тяжесть. Да еще вдобавок воды совсем мало, для троих очень мало. Вот если бы она досталась ему одному… Но разве это трудно, оставить всю воду себе? Нет, еще не время. Когда станет совсем трудно, вот тогда… Надо уловить момент, чтобы не слишком поздно…
"Негодяй, настоящий подлец! — с тоскливой злобой думал Акджик. — Он же нас обоих убьет, не даст воды, это яснее ясного. Как он убил Юсупа и вину свалил на Байджана, так и здесь поступит. Ни глотка, ни капли не даст, все выпьет сам… мы умрем, а он останется живым… Да, сам уцелеет, а про нас потом скажет, что умерли от жажды. Что ему наши жизни! Как говорится, смерть ишака — псам праздник. Каждый шаг, каждое движение — все у него рассчитано! Он сейчас с нами не как товарищ идет, нет, просто одному страшно. Пока мы ему нужны. А когда начнет слабеть, он бросит нас и уйдет, бросит на полдороге…"
— Акга-джан, дальше не пойду, — сказал упрямо Акджик.
— Ну и станешь пищей для шакалов и птиц.
— Если не дашь воды, не пойду.
— Не пойдешь?
— Нет!
— Ах ты!.. А ну, двигай! — Джуманияз, подхватив толстую обломившуюся ветку, двинулся на Акджика.
Тот вытаращил от страха глаза, откуда и силы взялись — снова потащился вперед, медленно передвигая ноги.
Байджану не понравилось поведение Джуманияза. Посмотрел на него с неприязнью, но ничего не сказал. Занятый своими мыслями, двинулся дальше, но следам Акджика.
Из пересохших, растрескавшихся губ Джуманияза и Акджика сочилась кровь.
Пусть преградил очередной большой бархан. Акджик еле полз по склону на четвереньках, Джуманияз видел, как он мучается, обессилевший, но не протянул руки, не захотел помочь.
Помог Акджику Байджан: опираясь, держась за него, Акджик смог взобраться по склону. Сверху они увидели впереди заросли саксаула. Сразу стало легче дышать, даже показалось, будто прохладой пахнуло в лицо.
— Кажется, счастье улыбнулось нам, — радостно объявил Джуманияз и запнулся. В нос ему снова ударил запах мертвечины — и тут же исчез. Был на мгновение, на один короткий вздох, но был, был проклятый запах! А потом исчез. И снова, сколько ни принюхивался Джуманияз, ничего он не чувствовал. Настроение его тут же упало, радости как не бывало, остались тревога, страх и безумное, звериное желание выжить.
Деревья саксаула давали хорошую тень. Акджик первым упал на песок, раскинув руки, тяжело дышал. Джуманияз, прежде чем сесть, тщательно осмотрел выбранное место, убрал сухие ветки, проверил: не затаился ли где скорпион. Сел, снял с пояса термос, сказал неприязненно:
— Каждый отхлебните по глотку. Только по одному.
Акджик схватил термос, глотнул, хотел глотнуть еще, но Джуманияз следил, тут же вырвал термос из рук.
— Кому было сказано, негодяй! Если так торопишься умереть, прикончу собственной рукой.
— Ну, убей, убей! Все равно собираешься уморить нас без воды!
Джуманияз промолчал, протянул термос Байджану, по тот отвернулся, не стал пить.
Все трое молчали. Джуманияз и Акджик вроде заснули. Байджан повернулся на бок — и вдруг увидел рядом голову змеи: пасть широко открыла, белели ядовитые зубы. Байджан протянул руку, схватил голову. Верно, когда-то змея была сильной и злой, а потом, похоже, встретила более сильного — дикобраза или ежа. И злейший ее враг напал, схватил змею за хвост, стал грызть. В отчаянных попытках спастись змея, наверняка, металась, хотела укусить, широко открыла пасть — и ударилась о колючки, а до тела врага так и не смогла достать. А еж, верно, продолжал грызть тело змеи — она не могла вырваться, спастись от острых зубов, и даже умереть сразу не могла, чтобы не мучиться, а металась, извивалась, билась о колючки.
И вот теперь от нее остались лишь два страшных глаза, раскрытая пасть с торчащими ядовитыми зубами — и больше ничего.
Байджану стало жалко эту высохшую голову, и впервые в жизни он пожалел змею. Ему даже показалось, что он слышит ее боль, и он поморщился, как от собственной боли.