Красные, мокнущие глаза Васи Карасева были пытливо ожидающими. Он сунул руки глубоко в карманы и натянул комбинезон вниз. Площина груди обозначилась четче, а штанины сморщились в гармошку.
— Пенек поддерживаешь, Карась? — хрипло, с прострелом засмеялся Фомич и хлопнул Васю по вспузыренному на заду лавсану. — Тьфу ты! — шутливо выругался Фомич. — Думал, тут окорока, а у тебя, Карась, форменный наждак. Всю руку ободрал.
Вася притворно взвизгнул и отскочил в сторону, потирая задницу.
— У, ёк-макарек, Фомич! Лапа у тебя отцовская. Пить дать — фингал подвесил…
Федя стоял сутулый, с покатыми плечами, словно белый медведь, вставший на задние лапы. Огромные, мощные руки повисли в нерешительности и будто ждали приказа. Асимметричное лицо его было угрюмым.
Фомич зыркнул на него подозрительно, но ничего не сказал и по спине не стал похлопывать.
Подумал только, что Федя ближе к делу мрачнеет, стало быть, злее будет в работе.
Он скрылся за дверью.
Войдя на блочный щит управления атомной электростанцией, он весь как-то переменился, остановился нерешительно, поджидая, когда освободится начальник смены АЭС, делавший запись в оперативный журнал.
Соприкосновение с атомными управленцами всегда несколько смущало Пробкина, на лице его невольно появлялась какая-то заискивающая улыбочка, голос приосаживался, становился почти ласковым.
Вообще-то он уважал атомных управленцев. Дело у них, что ии говори, сложнейшее. Одним словом — «белая кость», аристократы атомной технологии. Себя же и своих гвардейцев Фомич причислял к «черной кости», но о рабочей гордости своей никогда не забывал, всепроникающую нужность свою чувствовал постоянно, и ощущалось это даже тогда, когда он невыгодно для него самого преображался внешне в несвойственной ему обстановке.
«Белая кость, белая… а активную зону спалили… И теперь без нас, черной кости, — ни гугу…» — думал он, осматривая приборы блочного щита управления и отметив про себя некоторую вялость в фигурах операторов.
Блочный щит управления, как и вся атомная электростанция, «молчал», и это действовало удручающе. Работал только телевизор, вмонтированный в центральную панель щита операторов. На голубом экране четко был виден плитный настил реактора.
«А вот и РЗМ подкатывает, — обрадованно узнал Пробкин знакомую картину, — выруливает на координаты разрушенной урановой кассеты…»
Мощный цилиндрический защитный контейнер РЗМ, внутри которого находился скафандр с инструментом, слегка вздрагивал при движении.
«Хитрое устройство этот скафандр! — всякий раз, думая о нем, радостно удивлялся Иван Фомич. — Он тебе и разуплотняет технологический канал, и стыкуется с ним, и вытаскивает отработавшую урановую кассету, и тут же вставляет свежую, и уплотняет канал. И все это может делать при работающем реакторе! Хитрая машина!..»
И хотя с некоторых пор он досконально проник в тайну этого устройства, поскольку своими руками, с помощью, конечно, своих удальцов, разобрал, отремонтировал, собрал и наладил этот агрегат, все равно какая-то сверхъестественность его возможностей продолжала удивлять.
— Ну, белая кость, здорова! — мягким, заискивающим голосом сказал Фомич, заметив, что начальник смены кончил писать. — Когда начинать будем? Мои орлы уже в нетерпении. Рвутся в бой!
Начальник смены АЭС Изюмов, бритый наголо, в лавсановом костюме, но без чепца, встал и подошел к Пробкину.
— Здорова, Фомич! — Во всем облике начальника смены была какая-то удручающая печаль. Большие черные глаза смотрели на Пробкина несколько виновато. — Белая, говоришь, кость? — Изюмов вяло улыбнулся. — Сейчас, Фомич, ты — белая кость, самая что ни на есть. Без тебя хоть вешайся… — сказал он, внимательно вглядываясь в старого мастера.
Пробкин покраснел от смущения, стушевался, глаза как-то беззащитно забегали. Не часто его в жизни-то хвалили.
«Приятно это бывает, приятно… Да-а…» — подумал Фомич и крепче обычного пожал в ответ руку Изюмова.
Начальник смены был подчеркнуто уважителен.
— Вот, Фомич, видишь? — Изюмов подвел его поближе к экрану. — Думаю, через час состыкуемся и потянем. Но легко сказать… Топливная урановая сборка деформировалась, разрогатилась в канале. Потянешь — начнет драть стенки канала. Ядерная труха вниз посыплется, в «гусак» (изгиб трубопровода в нижней части канала), но и наружу, на пол центрального зала, будет сыпаться, когда скафандр потянет ее в себя. Вот тут твоим орлам придется покумекать.
Фомич слушал с серьезным лицом. Глаза задумчиво смотрели на экран телевизора.