Они оба рассмеялись, а эхо, отраженное стенками, дном и крышкой реактора, заполнило замкнутый объем плотным хором чужих голосов. Они постепенно ослабевали, и казалось, что, безостановочно крича, все удаляется толпа людей, и, когда они совсем ушли, в ушах все еще стоял тягучий и тихий металлический звон.
— Все. Приступили, Митя, — сказал Капустин и шагнул к металлической лестнице, прислоненной к стенке шахты реактора.
«И-и-и-и! Я-а-а-а!..» — где-то внизу, у самого дна корпуса, захлебнулось эхо.
Через подошвы ботинок, словно они стояли на острых камнях, наладчики ощущали надавливание ребер головок имитаторов, временно установленных в корзину вместо ядерных кассет.
Работа была несложной, хотя требовала знаний и опыта. Ими Капустин обладал с лихвой. Через его руки прошло более десятка атомных реакторов, где он проводил контрольную сборку и наладку. Ни мало ни много — пятнадцать лет нелегких трудов на строящихся и вводимых в эксплуатацию атомных электростанциях.
Капустин ступил на стремянку и подал лампу-переноску Савкину.
— Свети, Митя, начну замер, — сказал он негромко. — Зазор измерим по всему периметру крышки. Особенно тщательно — вот здесь и здесь… Вроде несложно, да? Но зато, братец, весьма ответственно! В атомном реакторе не должно быть перекосов. Заруби себе крепко, Митяй… Мы напортачим, а во время эксплуатации не сработают стержни управления защитой. Ну и так далее — на небесах будем аукаться… Так что не просто измеряешь зазор, но обеспечиваешь ядерную безопасность всей станции…
Наладчики измерили, переставляя легкую металлическую лестницу, большую часть зазора, когда снизу послышался сразу возникший, многократно усиленный эхом гул водопада.
— Река?.. Какая еще река?..
Капустин и Савкин одновременно глянули друг на друга, и души наладчиков как бы обрели невесомость и из их, будто уже мертвых тел, из этого огромного стального гроба, словно выпорхнули наружу.
«То-то… — придя в себя, подумал Капустин, — душу не перехитришь. Она не дура…»
Он пытался трезво оценить ситуацию.
Савкин же, будто вслед за своей душой, лихо взлетел на лестницу, чуть не столкнул Капустина и, ударившись головой о выступ крышки, рассек лоб. Кровь с лица полилась на белую лавсановую куртку.
— Ты что, Митя?! Успокойся! — как-то буднично сказал Капустин. — Чуть меня не сшиб.
Савкин немигающе следил за выражением лица Капустина, и во всем облике его видна была готовность к немедленному, чрезвычайно важному действию.
— Все будет путем, Митяй. Ну водичка полилась, ну и что? Сейчас полилась, а после перестанет.
«Объем корпуса реактора — сто двадцать кубов, — лихорадочно прикидывал в уме Капустин. — Водичка гудом гудёт. Не менее двухсот кубов в час поступает в реактор. Значит, включили мощные насосы и заполняют полупетли первого контура. Полупетли, полупетельки… По ошибке открыли главную запорную задвижку и пустили воду. Стало быть, через десять минут половина объема будет под водой, а еще через десять минут поплывем. А потом уж, ясное дело, утонем…»
Капустин глянул на часы: прошло всего девять минут отпущенного времени.
А наверху, в кабине мостового крана, оператор Милон Варыгин зорко следил за стрелками часов, не снимая руку с рычага управления.
Вот истекут назначенные тридцать минут, он сдвинет рычаг вправо, поднимет крышку и выпустит ребят на свободу.
Но оставалось еще двадцать минут. В центральном зале тихо, успокаивающе шипит сварочная дуга. Ну и ладно.
Крановщик все поглядывал на постамент, и не давала ему покоя воображаемая картина: поэт Милон Варыгин стоит перед толпой жадно внимающих ему людей и читает стихи.
И тут он с грустью подумал, что если бы сейчас представился случай, то читать было бы нечего. Сочиненные им прежде стихи казались ему теперь очень слабыми или даже плохими. К тому же незначительными по теме.
А ему очень хотелось рассказать в стихах о своей работе, о товарищах, о крановщике башенного крана Сереже Топоркове, погибшем на рабочем посту два года назад.
Но как рассказать об этом?
Он вдруг подумал, что ведь жизнь человека вспыхивает с первого вздоха, с первого крика.
Да, да. И стихи тоже имеют свое начало, начинают жить с первого вдоха. Все приходит как бы само собой, случайно и неожиданно. Так является в жизнь человек, гак рождаются настоящие стихи.
Он увидел вдруг явственно Сережу Топоркова, идущего в рост по стреле башенного крана, увидел, как тот покачнулся и, распластавшись в синем небе, полетел вниз…