Учитель не слышалъ его словъ.
— Нѣтъ, то были другія времена, — сказалъ онъ, — когда бывало, какому-нибудь пріятелю, понимающему толкъ въ живописи, можно было продать картину за двѣсти франковъ.
Онъ замолчалъ, а господинъ де-Монтьё произнесъ едва слышно:
— Въ этомъ я вамъ сочувствую.
Фру Адельскіольдъ наклонила голову.
— И я также, — прошептала она.
Внезапно, повинуясь какому-то иному ходу мыслей, учитель сказалъ Михаэлю:
— Что писали о Ульпіано Чеца?
— Гдѣ?
— Въ газетахъ.
— Не знаю, — отвѣтилъ Михаэль, — мнѣ ничего не попадалось.
Глаза Свита были устремлены на учителя.
— Обыкновенно ты все прочитываешь, — сказалъ Клодъ Зорэ, мѣшая дымъ своей трубки съ ароматомъ фіалокъ, который носился надъ столомъ.
Господинъ де-Монтьё замѣтилъ:
— Да, его „Ристалище“ не скоро забудешь.
— Но онъ никогда не владѣлъ красками, — замѣтилъ учитель, съ котораго Свитъ все еще не спускалъ глазъ.
— Пока еще нѣтъ, — быстро проговорилъ критикъ и нагнулся, чтобы опустить въ свой бокалъ ягоду африканскаго винограда.
Мажордомъ принялся разливать мадеру, которая желтымъ пламенемъ заиграла въ хрустальныхъ бокалахъ.
Адельскіольдъ сказалъ:
— Эти испанцы постоянно впадаютъ въ манерность, — а въ это время фру Адельскіольдъ спросила, обращаясь къ учителю:
— Правда, будто вы собираетесь писать княгиню Люцію Цамикову?
Никто не разслышалъ отвѣта учителя, благодаря Адельскіольду, который громкимъ голосомъ, съ красными пятнами на щекахъ, продолжалъ говорить о Benlliure у Gill и объ испанцахъ, въ то время какъ господинъ Свитъ уловивъ фамилію Цамиковой, спросилъ:
— Какая она собой? Въ Петербургѣ я о ней много слышалъ.
Фру Адельскіольдъ отвѣтила:
— Я знаю ее очень поверхностно.
Михаэль, взявшій со стола горсть фіалокъ, чтобы освѣжить себѣ лицо, повернулся къ сидѣвшему противъ него Монтьё и, картавя, бросилъ ему слово „Цамикова“; господинъ Свитъ покачалъ головою и замѣтилъ:
— Но говорятъ, она чертовски богата.
— Возможно, — сказала фру Адельскіольдъ, слегка дрогнувъ губами.
Господинъ Свитъ, облокотившись поудобнѣе о спинку кресла, заговорилъ о Петербургѣ, объ Эрмитажѣ и о славянскихъ женщинахъ. О томъ, что не существуетъ ничего выше славянской женщины. Ея поза, когда она сидитъ въ экипажѣ, ея тѣлодвиженія, абрисъ ея затылка…
Всѣ смолкли, а Свитъ продолжалъ дальше, и глаза его, казалось, видѣли передъ собой этихъ женщинъ, и жестомъ руки онъ точно обводилъ въ воздухѣ линіи ихъ тѣла:
— А ихъ походка, — сказалъ онъ, — совсѣмъ какъ у персіянокъ.
Онъ заговорилъ о княгинѣ Рушевкиной.
— Вы видѣли ее? — спросилъ онъ господина де-Монтьё, который ничего не отвѣтилъ, и только, сквозь полуопущенныя рѣсницы свои, не отрываясь, глядѣлъ на рубиновыя вышивки на груди фру Адельскіольдъ. Чарльсъ Свитъ продолжалъ разсказывать о княгинѣ Демидовой, о роскоши двора, точно блескъ его сверкалъ у него передъ глазами; а Михаэль, прижавъ фіалки къ своимъ щекамъ, улыбался въ это время, довольной улыбкой; а Адельскіольдъ, который опустилъ руку на высокую каріатиду серебряной жардиньерки, не отрываясь, глядѣлъ на свою жену, не видя ничего кромѣ ея прекраснаго лица, внезапно потупившагося подъ взглядомъ господина де-Монтьё.
Учитель сидѣлъ недвигаясь въ своемъ креслѣ; онъ пускалъ въ воздухъ большія кольца дыма изъ трубки, и они исчезали, расплываясь голубоватыми змѣйками.
Мажордомъ распахнулъ большую дверь; Клодъ Зорэ всталъ, въ то время какъ Свитъ все еще продолжалъ молчать — и учитель сказалъ:
— Не подняться ли намъ?
И пользуясь стариннымъ затрапезнымъ обычаемъ своей родины, онъ прибавилъ.
— И возблагодаримъ Создателя за то что мы живемъ.
Онъ допилъ свое вино.
Подавая руку фру Адельскіольдъ, онъ сказалъ, указывая на господина Свита:
— Онъ совсѣмъ не старѣетъ.
И засмѣялся.
— Мой покой княгиня Люція во всякомъ случаѣ не потревожитъ.
Между тѣмъ Адельскіольдъ внезапно остановился на средней ступенькѣ лѣстницы и сказалъ, обращаясь къ господину де-Монтьё, заглянувъ ему прямо въ лицо.
— Богъ мнѣ свидѣтель — какъ безумно хороша моя жена.
3.
Господинъ де-Монтьё стоялъ возлѣ Михаэля на площадкѣ лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и его взглядъ былъ устремленъ на гостиную. Шлейфъ фру Адельскіольдъ былъ почти такого же цвѣта какъ коверъ. Теперь она подсѣла къ учителю. И взглядъ де-Монтьё скользнулъ дальше, и остановился на Свитѣ, который, прислонившись къ постаменту „Дамы съ маской“, такъ громко разговаривалъ съ Адельскіольдомъ, что отсюда, сверху, было слышно каждое слово.