Фру Адельскіольдъ сидѣла, слегка откинувъ голову. Затѣмъ она обратилась къ учителю съ той же мечтательностью въ голосѣ, какъ и раньше.
— Видали ли вы когда-нибудь замокъ Ротановъ въ Богеміи?
— Нѣтъ, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ, который уже пересталъ разсматривать этюды: точно его утомляло зрѣлище его старыхъ произведеній, — мнѣ никогда не представлялось удобнаго случая.
Фру Адельскіольдъ словно застыла въ одномъ положеніи.
— Мнѣ кажется, — сказала она, — это самое красивое мѣсто въ Богеміи.
И вскорѣ прибавила, но уже измѣнившимся голосомъ:
— Одинъ изъ флигелей замка построенъ старыми богемскими королями.
— Я много слышалъ о рыцарскомъ залѣ, — сказалъ господинъ де-Монтьё.
— Правда? — спросила фру Адельскіольдъ. Она взглянула на него и обрадовалась — словно встрѣтила человѣка, которому знакомо что-то близкое ея сердцу.
А учитель замѣтилъ, голосомъ, въ которомъ звучалъ затаенный и невольный гнѣвъ:
— Да, всѣ эти камни, которые понатаскали отовсюду, имѣютъ свое опредѣленное назначеніе — служить украшеніемъ мѣстности.
Фру Адельскіольдъ, вѣроятно, не слышала его словъ. Посмотрѣвъ на своего мужа, она нѣжно ему сказала:
— Александръ, не хочешь ли ты какъ-нибудь поработать лѣтомъ на Молдавѣ?
— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, лицо котораго при звукѣ ея голоса внезапно прояснилось.
— Ты же знаешь, что это было моимъ давнишнимъ желаніемъ.
Но на самомъ дѣлѣ онъ никогда не могъ на это рѣшиться: быть-можетъ, изъ ревности или изъ страха передъ родиной своей жены.
Герцогъ отвернулся, чтобы послушать Свита, говорившаго о церкви въ Аграмѣ.
Никто больше не интересовался набросками, кромѣ Михаэля, который разсматривалъ ихъ при свѣтѣ стоячей лампы, и на его губахъ, все время мѣнявшихъ выраженіе, играла улыбка: — точно онъ былъ охваченъ волною воспоминаній.
Учитель поднялся, и взглядъ его былъ устремленъ на Михаэля.
— Оставь эти наброски, — сказалъ онъ, и въ голосѣ его прозвучалъ все тотъ же затаенный гнѣвъ.
— Изволь, — сказалъ Михаэль, который какъ-то сразу измѣнился, словно невидимый шнурокъ снова привелъ въ должный порядокъ черты его лица.
Адельскіольдъ, скоро устававшій разсматривать чужія работы (ему не терпѣлось узнать что-либо о своихъ собственныхъ), сказалъ уже совершенно инымъ голосомъ:
— Вы всѣ сожгли?
— Что именно? — спросилъ Михаэль.
— Газеты… Изъ Мельбурна…
— Да, — сказалъ Михаэль и засмѣялся (у него была привычка постоянно смѣяться въ лицо Адельскіольду, можетъ-быть потому, что онъ зналъ мнѣніе учителя о „краскахъ Адельскіольда“), — да, онѣ сожжены.
— И что же тамъ было написано? — спросилъ Адельскіольдъ.
И въ отвѣтъ Михаэлю онъ снова заговорилъ о техникѣ.
— Почему бы имъ просто не назвать насъ ремесленниками? — замѣтилъ онъ. — Ужъ говорили бы прямо, что ремесленники… Почему нѣтъ? Вѣдь въ корнѣ — таково ихъ мнѣніе о всѣхъ тѣхъ, кто что-нибудь умѣетъ.
Фру Адельскіольдъ, слышавшая слова мужа и, вѣроятно, желавшая перемѣнить тему разговора, обратилась къ де-Монтьё, слегка возвысивъ голосъ:
— Правда, мы собираемся провести это лѣто въ Нормандіи.
Господинъ де-Монтьё наклонилъ голову и произнесъ едва слышно:
— Мнѣ прямо не вѣрится.
— Почему? — спросила фру Адельскіольдъ, не понимая. Де-Монтьё отвѣтилъ, смущенный:
— Не знаю.
И слегка волнуясь, онъ минуту спустя прибавилъ уже въ тонѣ разговора:
— У насъ тамъ имѣніе.
— Вотъ какъ? — сказала фру Адельскіольдъ. — Да, да, совершенно вѣрно, вѣдь я же это знаю.
И стараясь сгладить то равнодушіе, съ которымъ, какъ она сама почувствовала, были ею произнесены эти послѣднія слова, она сказала:
— А что же, собственно, вамъ предсказали, герцогъ?
Господинъ де-Монтьё посмотрѣлъ куда-то вдаль и сказалъ, причемъ на губахъ его заиграла улыбка:
— Нѣчто очень хорошее.
— А…
— И, — продолжалъ молодой герцогъ, — нѣчто такое, что никогда не можетъ сбыться.
Фру Адельскіольдъ посмотрѣла какъ тогда, за столомъ, на потупленное лицо герцога (быть-можетъ къ тому ее невольно побуждалъ звукъ его голоса) и сказала:
— Почему вы говорите, что это никогда не сбудется — вы, вѣрящій въ предсказанія?
Губы герцога едва замѣтно дрогнули.
— Ибо существуютъ вещи, о которыхъ з н а е ш ь, что они не могутъ случиться.
И точно желая разогнать печаль, причину которой она не знала, фру Алиса, мѣняя тему, спросила:
— Гдѣ находится ваше норманское имѣніе?
Де-Монтьё, который въ это время сѣлъ, назвалъ мѣстность.
Свое дѣтство онъ провелъ послѣ смерти отца почти исключительно тамъ: вмѣстѣ съ своею матерью и сестрами. Въ паркѣ замка имѣлись такіе дубы, какихъ нѣтъ нигдѣ во всей Франціи. О нихъ сложилось преданіе, будто они погибнутъ вмѣстѣ съ послѣднимъ Монтьё. Странно, когда умерла его единственная сестра, маркиза де-Бопэръ, молнія сразила не менѣе пяти дубовъ.