— Быть-можеть это подыметъ кредитъ madame, если учитель будетъ писать ея портретъ.
Михаэль вернулся назадъ, а Свитъ продолжалъ стоять съ мажордомомъ. Отворяя дверь, Михаэль разслышалъ вопросъ учителя: — Что же, собственно, вы желаете, сударыня?
Княгиня Цамикова отвѣтила и голосъ ея, казалось, чуть дрогнулъ: — Мнѣ кажется, учитель, вы сами это знаете, — и она подняла на него свои глубоко черные глаза.
— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ и заглянулъ ей прямо въ лицо; а Михаэль, въ это время, вернулся къ своему мѣсту, возлѣ лѣстницы.
— Да, — продолжалъ учитель, и голосъ его звучалъ такъ, словно онъ разговаривалъ съ американцами, пришедшими покупать его картины, — но вѣдь я не пишу портретовъ.
Княгиня Цамикова поблѣднѣла — но она, тѣмъ не менѣе, улыбнулась и эта улыбка позволяла замѣтить, что ея нижняя губа была нѣсколько полна.
— Но раньше вѣдь вы писали портреты, учитель?
— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ не мѣняя выраженія лица, — госпожу Карно, которая была моимъ другомъ.
На нѣсколько мгновеній воцарилось молчаніе, пока учитель не прибавилъ:
— И госпожу Сару Бернаръ, которая — геній.
Учитель пристально посмотрѣлъ ей въ глаза, а Михаэль, который опять стоялъ, прислонившись къ бассейну, испытывалъ почти мальчишеское злорадство; княгиня поднялась съ мѣста и сказала съ почтительностью въ голосѣ:
— Тогда я прошу извиненія за свой визитъ.
Клодъ Зорэ подумалъ немного и сказалъ со свойственнымъ ему внезапнымъ переходомъ:
— Ну, разъ ужъ вы пришли, то я буду васъ писать.
Быстрый румянецъ скользнулъ по щекамъ княгини, прежде чѣмъ она успѣла отвѣтить поклономъ Клоду Зорэ.
— Благодарить, вѣроятно, не разрѣшается, — сказала она.
Учитель улыбнулся. — Это вы сдѣлаете, когда портретъ будетъ готовъ.
И взволнованный внезапно — можетъ-быть мыслью о портретѣ, который онъ уже видѣлъ передъ своими глазами, — онъ спросилъ о нѣкоторыхъ картинахъ Верещагина.
Слегка скрививъ губы, онъ сказалъ: — Вашъ землякъ, княгиня, былъ большимъ мастеромъ ужаса.
И указывая на одну изъ стѣнъ, прибавилъ:
— Вотъ этотъ казакъ — его работа.
— Михаэль, — продолжалъ онъ, — зажги рефлекторъ.
Михаэль быстро подошелъ, зажегъ рефлекторъ и освѣтилъ картину Верещагина.
— Меня никогда не интересовали его снѣга, — замѣтила княгиня Цамикова.
Учитель снова улыбнулся.
— Ему и господину Мункаччи слѣдовало бы иллюстрировать Cantu.
Княгиня Цамикова засмѣялась.
— Это Менсонье, — сказала она.
И въ то время какъ Михаэль повертывалъ на него рефлекторъ, свѣтъ послѣдняго внезапно упалъ на „Побѣдителя“, висѣвшаго посерединѣ стѣны и освѣтилъ фигуру аѳинянина съ пальмовой вѣтвью въ рукахъ.
— Да вѣдь это вы, — сказала княгиня и быстро повернулась къ Михаэлю.
Рука Михаэля опустилась. Казалось, вся кровь хлынула вдругъ къ его блѣдному лицу. Онъ, нагота котораго была знакома тысячамъ.
— Да, это аѳинянинъ, — сказалъ учитель.
И въ то время какъ Михаэль отъ смущенія забылъ повернуть лампу, лучи которой все еще заливали ослѣпительное тѣло вѣстника побѣды, госпожа Цамикова разсматривала аѳинянина: и вдругъ двѣ ямочки появились на ея щекахъ.
Она снова повернулась къ Михаэлю, быстро взглянула ему въ глаза и сказала:
— Эта картина напоминаетъ мнѣ одно русское стихотвореніе.
— Какое?
Госпожа Цамикова засмѣялась.
— Оно заставило бы васъ слишкомъ возомнить о себѣ, — сказала она, повернувшись къ учителю и заговорила съ нимъ о Мейсонье.
Михаэль, быть-можетъ по какому-то мальчишескому капризу, повернулъ рефлекторъ на ея спину. Вспыхнувшіе на секунду блески серебрянымъ потокомъ скатывались съ ея плечъ.
— А свѣтъ? — сказалъ учитель.
— Здѣсь, — отвѣтилъ Михаэль и быстро направилъ свѣтъ лампы на картину Мейсонье.
И, наклонивъ голову, госпожа Цамикова спросила — вопросомъ, который, быть-можетъ, она гдѣ-нибудь вычитала и который ей подсказалъ инстинктъ.
— Но учитель, какъ же это… какъ же это возможно (и она искала, или дѣлала видъ, что искала подходящее слово) включить „завершенность“ въ столь тѣсныя рамки?
Учитель быстро посмотрѣлъ на нее.
— Думаютъ, что это возможно, — сказалъ онъ.
Былъ ли онъ внутренно польщенъ или причислилъ ее къ понимающимъ, но онъ оживился, и началъ ей показывать картину за картиной: Коро, Манэ, Бенара — всѣ свои сокровища, въ то время какъ госпожа Цамикова, на лицѣ которой внезапно появилось такое выраженіе, точно ее приковала къ себѣ какая-то новая, смущавшая ее мысль, небрежнымъ взглядомъ скользила по картинамъ, не видя ихъ.