— Свѣту, — сказалъ учитель.
— Изволь, — машинально отвѣтилъ Михаэль.
Княгиня снова заговорила, стоя совсѣмъ близко возлѣ учителя, своимъ молодымъ голосомъ, почтительно, точно она ласкала своими словами Клода Зорэ, который казался помолодѣвшимъ на десять лѣтъ.
— Свѣту, — снова крикнулъ онъ, въ то время какъ его сіяющіе глаза переходили съ картинъ на княгиню Цамикову, которую онъ собирался писать.
Михаэль, у котораго блѣдныя щеки пылали огненно-красными пятнами, полуиспуганный, полувзволнованный, все время направлялъ лампу на собственныя картины учителя, на его „Аликвіада на рынкѣ въ Аѳинахъ“ и на „Молодого Брута“.
И княгиня постоянно молча проходила мимо нихъ, точно скромность запрещала ей говорить о собственныхъ картинахъ учителя.
Вдругъ она остановилась.
— Да вѣдь это Эротъ, — сказала она, въ то время какъ рефлекторъ, поворачиваемый рукою Михаэля, освѣтилъ полотно, на которомъ Эротъ, опершись о мечъ, нагой, стройный, съ головою на королевской шеѣ, охранялъ садъ блаженныхъ.
— Да, это Эротъ, — равнодушно сказалъ учитель, словно разговоръ шелъ о произведеніи другого.
Княгиня полуобернулась къ Михаэлю, какъ-будто желая ему что-то сказать. Но взглядъ ея только скользнулъ по округлости его щеки.
Учитель, не спускавшій съ нея глазъ, старался удержать въ своей памяти, уже успѣвшей
впитать въ себя характеръ ея внѣшности — это новое дрожащее выраженіе ея лица, въ то время какъ княгиня, полуобернувшись къ нему, сказала:
— Какъ прекрасны, учитель, должны быть тѣ блаженные, которыхъ охранялъ Эротъ.
— Тѣхъ я не писалъ, — сказалъ учитель.
И вскорѣ прибавилъ, какъ-то сухо:
— Ибо я никогда ихъ не видѣлъ.
На мгновеніе Михаэль (и онъ едва ли сознавалъ это) повернулся къ княгинѣ Цамиковой, лицо которой сіяло такъ же, какъ и его собственное.
Затѣмъ она опустила рѣсницы и, казалось, будто тѣнь заботы скользнула по ея лицу.
— А кто ихъ видѣлъ, — сказала она. Они умолкли на мгновеніе.
— Я вамъ дамъ знать, княгиня, — сказалъ учитель, привыкшій первый прощаться со своими гостями.
Княгиня отвѣсила низкій поклонъ и при этомъ подняла на него свои глаза.
— Итакъ, благодарить не разрѣшается, — сказала она.
— Михаэль, — сказалъ учитель, — проводи княгиню.
Мажордомъ ждалъ въ вестибюлѣ.
Но Михаэль самъ (въ то время какъ госпожа Цамикова, казалось, однимъ взглядомъ
окинула богатство колоннады) набросилъ на ея плечи манто.
— Благодарю, — сказала она, не глядя на него; и провожаемая мажордомомъ, она спустилась къ своей каретѣ.
Дверь захлопнулась и карета покатила.
Княгиня Цамикова задернула занавѣски, какъ-будто она не желала, чтобы кто-нибудь видѣлъ ее.
…Михаэль вернулся въ гостиную.
Учитель сидѣлъ на своемъ любимомъ мѣстѣ подъ золотымъ бассейномъ. Михаэль началъ ходить по комнатѣ, каждый разъ останавливаясь передъ „Побѣдителемъ“.
— Сядь, — сказалъ учитель.
Михаэль сѣлъ.
Оба они сидѣли молча, въ то время какъ вода, плескаясь, струилась въ бассейнѣ.
Учитель потянулся своими крѣпкими членами и сказалъ, побуждаемый какимъ-то новымъ ходомъ мыслей:
— Михаэль, вѣдь я еще не такъ старъ. Я еще могу в и д ѣ т ь.
Михаэль не слушалъ. Онъ все еще продолжалъ сидѣть, устремивъ взглядъ на себя, на державшаго пальмовую вѣтвь аѳинянина.
Учитель всталъ и положилъ руку на плечо Михаэля.
— Я дарю его тебѣ, — сказалъ онъ, — я давно уже объ этомъ думалъ.
— Ты этого не посмѣешь, — сказалъ Михаэль, и прибавилъ почти рѣзко: — ты не долженъ этого дѣлать. Я этого не заслужилъ.
Учитель мягко провелъ своей крестьянской рукой по волосамъ Михаэля.
— Вѣдь когда-нибудь, — сказалъ онъ, и въ голосѣ его звучала нѣжность, — все будетъ твоимъ.
Въ глазахъ Михаэля блеснули слезы и онъ крѣпко сжалъ въ своихъ рукахъ руку учителя.
— Какой ты добрый, — сказалъ онъ, — благодарю.
— Принеси мнѣ кисть, — сказалъ учитель, — я подпишу подъ картиной твое имя.
— Благодарю, — снова прошепталъ Михаэль, не будучи въ силахъ произнести слово.
Онъ поднялся въ мастерскую. Онъ зналъ, нѣтъ онъ не зналъ, какого цвѣта были глаза княгини.
Онъ вернулся съ влажной кистью, и вставши на стулъ, учитель написалъ у ногъ „Побѣдителя“: „Михаэлю“.
Минуту оба они стояли передъ чуднымъ холстомъ.
— Теперь онъ принадлежитъ тебѣ, — сказалъ учитель.
И снова наступило молчаніе.
Внезапно Клодъ Зорэ поднялъ глаза и обвелъ ими всю залу — картину за картиной.
— А кто знаетъ, — сказалъ онъ, — многаво ли все это стоитъ?
Мгновеніе онъ стоялъ въ задумчивости: казалось, будто опускаются его плечи.