— Иногда мнѣ кажется, что я никогда не писалъ единственно цѣннаго.
— Что же это такое? — спросилъ Михаэль.
— Ж и з н ь, — сказалъ учитель, и послѣднія его слова были заглушены грохотомъ тяжелаго кресла, которое онъ внезапно отодвинулъ въ сторону, — жизнь, которой мнѣ не приходилось жить, — и слегка выдвинувъ губу, онъ прибавилъ: — когда-нибудь мнѣ освободятъ стѣну возлѣ Давида.
Михаэль не шевелился. Только взглядъ его какъ молнія скользнулъ по картинамъ, какъ-то странно вспыхнувъ.
Затѣмъ онъ сказалъ, почти прокричалъ:
— Клодъ, „Побѣдитель“ никогда не умретъ!
Учитель улыбнулся.
— Нѣтъ, — сказалъ, — вѣдь онъ принадлежитъ тебѣ.
Они снова замолчали.
Потомъ Михаэль сказалъ — какъ-то сухо отрѣзалъ:
— Прощай.
— Ты уходишь? — спросилъ учитель и повернулъ голову. Когда бывали гости, Михаэль всегда оставался ночевать у учителя.
— Да, я иду домой, — отвѣтилъ Михаэль. — Покойной ночи.
— Прощай, — сказалъ учитель и снова сѣлъ возлѣ бассейна.
Михаэль вышелъ.
— Вы уходите, господинъ Михаэль? — спросилъ мажордомъ.
— Да, — сказалъ Михаэль и внезапно смутился, — я иду… домой.
Вдругъ онъ потянулъ ноздрями. Да, то былъ ароматъ манто княгини Цамиковой.
— Покойной ночи, старина, — сказалъ онъ, выходя на улицу.
…Михаэль вошелъ въ Тюльерійскій дворъ. Серебристо-бѣлая ночь простерлась внизу подъ плывшей луною и золоченыя острія рѣшетки свѣтились какъ маленькія, быстро вспыхивающія, свѣчи.
Михаэль пошелъ дальше. Подъ нимъ, сквозь арки моста, Сена катила свои темносинія воды. Снизу къ нему подымалась рѣчная прохлада, задѣвая его пылавшія щеки.
Дойдя до набережной, онъ подъ деревьями внезапно натолкнулся на господина де-Монтьё.
— Вы тутъ гуляете? — спросилъ онъ.
— Да, — отвѣтилъ де-Монтьё, который казался смущеннымъ, — ночь такъ хороша.
— Да, удивительно хороша, — сказалъ Михаэль, глубоко вздохнувъ, съ широко раскрытыми губами.
И они разстались, какъ люди ничего не имѣющіе сказать другъ другу.
Михаэлъ прошелъ черезъ дворъ и черезъ садъ своего дома.
Слуга, ожидавшій въ передней, зажегъ электрическій свѣтъ.
— Вы можете итти спать, — сказалъ Михаэль и прошелъ наверхъ.
Онъ распахнулъ дверь на балконъ и, прислонившись къ стѣнѣ, долго вглядывался сквозь деревья сада въ бѣлую ночь. Ароматъ фіалокъ мѣшался съ запахомъ лишь недавно распустившихся акацій.
Михаэль не шевелился.
Луна подымалась и снова уплывала.
5.
Учитель, въ рабочей курткѣ, ходилъ взадъ и впередъ по мастерской. Глаза его были полусомкнуты, въ то время какъ подъ могучей бородой слегка пріоткрылись губы: точно ему трудно было дышать.
Не удавалось. Нѣтъ. Не удавалось уловить этотъ отблескъ волосъ.
Три дня… три дня и три ночи, и все-таки не удавалось… не удавалось.
Три дня — и онъ не видѣлъ его. Оно не дышало подъ его кистью.
Чарльсъ Свитъ, единственно кому, кромѣ Михаэля, разрѣшалось входить безъ доклада, откинулъ портьеру мастерской.
— Съ добрымъ утромъ, — сказалъ онъ.
Учитель повернулъ голову и поднялъ глаза, и въ выраженіи ихъ сквозила такая усталость, словно они потухли, или ихъ зрѣніе было направлено внутрь, на картину, которую онъ стремился видѣть.
— Что тебѣ нужно? — спросилъ онъ.
— Пришелъ тебя навѣстить, — отвѣтилъ Свитъ.
— Я работаю, — сказалъ учитель, продолжая свое хожденіе.
— Знаю. И ты не спалъ три ночи?
— Нѣтъ.
Чарльсъ Свитъ сѣлъ.
— Жакъ мнѣ разсказалъ. Ну, не глупо ли это?
Учитель, ходившій взадъ и впередъ, сухо отрѣзалъ:
— Фру Адельскіольдъ мнѣ читала.
Иногда, когда лихорадочно работавшая мысль не давала ему покоя и никакія усилія мозга не бывали въ состояніи подавить ее, онъ кого-нибудь заставлялъ читать.
— Что она читала? — спросилъ Свитъ.
— Шекспира, — отвѣтилъ учитель въ томъ же тонѣ какъ и раньше.
Онъ опустился въ кресло, не раскрывая глазъ, погружаясь въ ту мучительную сосредоточенность, путемъ которой онъ хотѣлъ заставить себя видѣть каждую линію, каждую тѣнь, чтобы онѣ какъ живыя предстали на полотнѣ.
— Гдѣ Михаэль? — спросилъ Свитъ.
— Не знаю, — отвѣтилъ учитель, не раскрывая глазъ.
— Гмъ… — сказалъ Свитъ, — онъ каждый вечеръ толчется въ фойэ оперы, кокетничаетъ со всякой балетной крысой.
Учитель не шевелился.
— Оставь его, — сказалъ онъ.
— Но это дорого стоитъ, — сказалъ Свитъ и взглянулъ на учителя.
Учитель не отвѣчалъ.
И быть-можетъ желая отогнать мысли, которыя преслѣдовали его неотступно, онъ всталъ и произнесъ коротко:
— Что новаго?
Чарльсъ Свитъ сообщилъ ему нѣсколько скандальныхъ исторій изъ Палаты Депутатовъ, пока внезапно учитель не сказалъ — и широко раскрытые глаза его пріобрѣли свой прежній блескъ: