— Чарльсъ, я долженъ этого добиться, я долженъ ее написать.
Учитель снова зашагалъ по мастерской; наконецъ, онъ остановился.
— Я слишкомъ хорошо сознаю: — портретъ предъявляетъ все новыя и новыя требованія къ художнику. Видишь живое передъ собой… прямо передъ глазами — это живое ты, отъ котораго не отвертишься, которое необходимо уловить и которое желаетъ быть написаннымъ. Отъ этого живого, Чарльсъ, не жди пощады.
Онъ набилъ себѣ трубку.
— Когда пишешь портреты — поступаешь въ школу. И никогда ты не уйдешь отъ этой школы.
Онъ засмѣялся.
— Та великая школа, Чарльсъ, — сказалъ онъ, гдѣ приходится перелистывать страницы и читать по раскрытой книгѣ жизни.
Онъ продолжалъ говорить оживленно и убѣдительно, какъ нѣкогда въ Латинскомъ кварталѣ, когда ему было двадцать семь лѣтъ, и онъ шестью гигантскими шагами обмѣрялъ свою мастерскую.
— Можетъ-быть, мнѣ слѣдовало бы въ свое время пописать побольше портретовъ? Портретъ съ его „Entweder-Oder“; портретъ, это — жизнь или смерть. Эти голландцы знали что дѣлали, когда писали своихъ женщинъ.
Чарльсъ Свитъ засмѣялся.
— Тебѣ сегодня двадцать лѣтъ?
— Нѣтъ, — и учитель заговорилъ съ неожиданной рѣзкостью: — я старъ… я старъ и сѣдъ, какъ пророкъ Израиля; и чего въ концѣ-концовъ стоитъ все то, что я тутъ намалевалъ?
— Ты писалъ Михаэля, — сказалъ господинъ Свитъ.
— Да, — отрѣзалъ учитель, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ внимательно слѣдилъ за нимъ.
— И когда я умру, меня повѣсятъ рядомъ съ тѣми, кто портилъ Наполеона и господинъ Рафаэлли со своими уличными мальчишками переживетъ меня.
Онъ продолжалъ курить, пока внезапно не придвинулъ къ свѣту мольбертъ съ портретомъ княгини Цамиковой.
— Я уловилъ сходство, — сказалъ онъ, — рисунокъ вѣренъ. Вообще — хорошо, но не настолько, чтобы не быть товаромъ на складѣ у старьевщика.
Чарльсъ Свитъ все еще продолжалъ слѣдить за нимъ.
— Вѣдь ты уже давно не писалъ женщинъ.
Учитель не отвѣчалъ.
И можетъ быть дѣлая новую попытку отогнать назойливыя мысли, онъ сказалъ:
— Какъ хорошо читаетъ фру Адельскіольдъ.
— Что она читала? — спросилъ Свитъ, никогда не уклонявшійся отъ тѣхъ впечатлѣній, подъ вліяніемъ которыхъ учитель находился во время работы: вѣроятно, онъ думалъ о своихъ „мемуарахъ“.
Учитель отвѣтилъ несразу. Потомъ онъ сказалъ такъ, словно думалъ о другомъ:
— Ромео и Джульету.
Господинъ Свитъ улыбнулся едва замѣтно.
— Такъ, такъ… Ромео и Джульету.
Учитель сѣлъ и, продолжая думать о Шекспирѣ, онъ тихо сказалъ:
— Того не критикуютъ и того не рѣшаются иллюстрировать.
Но вскорѣ онъ прибавилъ совершенно измѣнившимся голосомъ:
— Послушай, Чарльсъ, какъ ты находишь: Джульета — не блондинка?
Чарльсъ Свитъ, думавшій о фру Адельскіольдъ, которую онъ третьяго дня видѣлъ въ оперѣ, въ ложѣ герцогини де-Монтьё, отвѣтилъ почти машинально:
— Возможно.
Точно отблескъ какой-то скользнулъ по лицу учителя.
— Да, да, — сказалъ онъ, занятый иными мыслями: — у нея должны быть свѣтлые волосы… пепельнаго цвѣта.
— Теперь ступай, — сказалъ онъ рѣзко, и поднялся съ мѣста.
— Ступай, — и голосъ его зазвучалъ по-иному, — я хочу работать.
Господинъ Свитъ всталъ, когда къ нему обратился учитель.
— Чарльсъ, — сказалъ онъ, — вѣдь это единственное, что есть въ жизни.
— Что? — сказалъ Свитъ.
Учитель хлопнулъ своего друга по плечу.
— Желать совершеннаго.
Онъ на минуту задумался и голосъ его вновь измѣнился, когда онъ сказалъ:
— Какъ было бы хорошо умереть передъ своимъ холстомъ… послѣ послѣдняго удачнаго мазка кисти!
— Прощай!
Господинъ Свитъ сошелъ въ переднюю, гдѣ ожидалъ мажордомъ.
— Вы не остаетесь къ завтраку, господинъ Свитъ? — спросилъ Жакъ.
— Нѣтъ… меня прогнали.
— Гмъ… — сказалъ Жакъ, — Цамикова пріѣзжаетъ.
— Она позируетъ сегодня передъ обѣдомъ? — спросилъ онъ.
Морщинистое лицо Жака скривилось въ гримасу.
— Не знаю, — сказалъ онъ, подавая господину Свиту шляпу. — Если не будутъ писать — будутъ бесѣдовать.
Чарльсъ Свитъ спустился по пяти ступенямъ вестибюля…
Учитель поспѣшно установилъ свой мольбертъ. Въ мгновеніе ока смѣшалъ краски.
Да, да, вотъ онъ, вотъ онъ этотъ отблескъ. Наконецъ-то!
Наконецъ!
Вошелъ Жакъ.
— Ступай! — крикнулъ учитель.
И онъ продолжалъ работать.
Наконецъ!
И, устремивъ свои сіяющіе глаза на полотно, онъ кинулъ этотъ сѣрый отблескъ, этотъ наконецъ-то обрѣтенный пепельно-сѣрый отблескъ на прекрасные волосы княгини Цамиковой.