Положимъ, съ тѣхъ поръ прошло уже пять лѣтъ — и въ глазахъ учителя появилось выраженіе, точно онъ мысленно читалъ обозначенія годовъ, непрерывной цѣпи годовъ на своихъ собственныхъ картинахъ, — да, въ самомъ дѣлѣ, уже пять лѣтъ какъ онъ написалъ своего „Побѣдителя“, и болѣе пяти протекло съ тѣхъ поръ, какъ онъ работалъ надъ этюдами Граджина.
Какъ ясно онъ помнитъ то время. Атмосфера Праги: какъ странно она походила на атмосферу Монмартра, — тѣ же тона, то же настроеніе… И то было въ Прагѣ, когда къ нему явился Михаэль.
Каждый вечеръ, когда онъ возвращался съ Граджина, швейцаръ гостиницы говорилъ ему:
„Этотъ молодой человѣкъ пришелъ“, и каждый вечеръ онъ отвѣчалъ: „Завтра“. Пока въ одинъ прекрасный вечеръ онъ наконецъ не бросилъ въ изступленіи: „Опять, ну пускай его войдетъ“. И Михаэль вошелъ въ его комнату, и остановился въ дверяхъ, слегка пригнувъ колѣна, съ поблѣднѣвшимъ лицомъ, съ каплями пота на лбу — жемчужина къ жемчужинѣ.
„Ну что вамъ угодно?“
„Показать вамъ кое-что, учитель.“
„Что именно?“
„Нѣсколько рисунковъ, учитель.“
„Такъ. Развѣ въ вашемъ возрастѣ рисуютъ? Дайте сюда?“
И онъ принялся разсматривать пачкотню, ибо это было ничто иное. Но среди этой пачкотни ему попалось нѣсколько набросковъ женской натуры, которые несмотря на все…
— Садитесь, проговорилъ онъ: — если когда нибудь изъ васъ выйдетъ художникъ, то вамъ, во всякомъ случаѣ, придется учиться писать только женщинъ.
При этомъ онъ взглянулъ на Михаэля, который не сѣлъ, не сдвинулся съ мѣста. Все еще блѣдный, съ лицомъ, покрытымъ потомъ, стоялъ онъ передъ нимъ — и на этой статуѣ страха, казалось, лежало что-то еще, что-то такое, что приковало его глаза, ибо учитель внезапно заговорилъ такимъ тономъ, какимъ произносятъ слова привѣтствія, въ которыя желаютъ вложить оттѣнокъ ласки.
— Гмъ, послушайте, если въ теченіе года вы принесете мнѣ картину, женскую натуру, которая будетъ написана какъ-слѣдуетъ… тогда мы съ вами поговоримъ. А, вообще говоря, я не господинъ Бонна, я не даю уроковъ.
И онъ еще спросилъ (въ то время когда Михаэль брался за ручку двери, все еще блѣдный, съ широко раскрытыми глазами):
— Сколько вамъ лѣтъ?
— Семнадцать, учитель.
— А какъ васъ зовутъ?
— Михаэль, — отвѣтилъ онъ, опустивъ голову.
Нѣтъ, никогда еще ему не приходилось встрѣчать человѣка, все существо котораго было бы до такой степени проникнуто выраженіемъ о д н о г о единственнаго чувства: — страха. Онъ протянулъ ему руку:
— Прощайте, — сказалъ онъ и почувствовалъ какъ холодна была рука Михаэля.
— Прощайте, учитель, — отвѣтилъ Михаэль, и снова опустилъ голову, пока за нимъ не захлопнулась дверь…
Клодъ Зорэ все еще смотрѣлъ на блѣд-
(здесь пропуск текста в оригинальном издании)
Куда собственно дѣвались эти этюды Градшина? Онъ никогда ими не пользовался. Когда онъ вернулся изъ Праги, имъ внезапно овладѣлъ (онъ вспомнилъ объ этомъ) ни съ того, ни съ сего, безъ всякой видимой причины, одинъ изъ тѣхъ приступовъ полнаго безпамятства и томительной душевной пустоты, въ теченіе которыхъ онъ днями и мѣсяцами блуждалъ какъ медвѣдь въ клѣткѣ, въ сознаніи собственнаго безсилія, или предавался тому чудовищному опьяненію, когда недѣли становились для него одною ночью, сквозь которую ему мерещились слабыя воспоминанія о глухой жаждѣ забвенія и сна.
Да, какъ-разъ въ то время имъ овладѣлъ этотъ приступъ, этотъ проклятый приступъ. Почти полгода тянулся онъ. За это время появился Михаэль съ своей картиной — нагой женщиной, распростертой на лугу. Долгіе мѣсяцы длилось это состояніе, пока внезапно, почти не думая, не разсуждая, не сознавая, онъ, въ мозгу котораго, обычно, образы и мысли носились по полгоду, по году, мучая его, пока онъ ихъ не отшвыривалъ отъ себя какъ мельничный жерновъ — пока онъ совершенно внезапно не приступилъ къ большому полотну: „Аѳиняне ждутъ отвѣта оракула“, въ которомъ ему наконецъ-то посчастливилось изобразить жалкій человѣческій страхъ смерти, и въ задній планъ котораго онъ помѣстилъ Михаэля, со слегка пригнутыми колѣнами, какъ разъ такимъ, какимъ онъ стоялъ тогда въ Прагѣ, въ дверяхъ.
И послѣ „Страха“ онъ написалъ „Побѣдителя.“
Михаэль поднялъ голову.
— Знаешь, что тутъ написано, — спросилъ онъ. Учитель не отвѣчалъ.
Сквозь блѣдный воздухъ, на крыши Лувра ложилась закатная багряность неба, какъ отблескъ пожара.
— Знаешь, что тутъ написано? — повторилъ Михаэль.
И, словно затвердивъ наизусть, онъ проговорилъ въ пространство: „Здѣсь написано: Получается впечатлѣніе, точно имя Франціи высоко поднялось надъ всѣмъ, поддерживаемое могучими руками Клода Зорэ.“