Михаэль поднялъ голову, чтобы отвѣтить на вопросъ княгини. Но Люція, не дожидаясь отвѣта Михаэля, начала разсказывать какую-то исторію о румынскомъ дворѣ. Это былъ анекдотъ, который рисовалъ въ смѣшномъ видѣ монарха и надъ которымъ учитель долго смѣялся: а Михаэль вновь быстро опустилъ голову и лѣвой рукой крѣпко сжалъ дубовую ножку стола.
Княгиня преимущественно разсказывала о придворной жизни, все время, своей красивой рукой, проталкивая сквозь губы маленькіе бѣлые зернышки — пока учитель не сказалъ: — Впрочемъ, эти люди — онъ говорилъ о князьяхъ — вызываютъ во мнѣ одно только сожалѣніе.
— Сожалѣніе?
— Да, ибо они не по своему желанію появились на свѣтъ Божій, чтобы сидѣть въ клѣткѣ, на пурпуровомъ креслѣ.
Голосъ княгини, съ такой легкостью принимавшій оттѣнокъ печали, отвѣтилъ:
— Развѣ не всѣ люди сидятъ въ клѣткахъ: одна клѣтка возлѣ другой?
— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ, — но большинство сами сколачиваютъ себѣ эти клѣтки.
Михаэль метнулъ на учителя взглядъ, полный непривычнаго гнѣва, который тотъ не примѣтилъ, но который поймала княгиня Цамикова
— Мы готовы? — обратился учитель къ княгинѣ, — тогда встанемъ.
И повернувшись къ Михаэлю, онъ сказалъ:
— Ты, вѣроятно, придешь въ мастерскую — потомъ.
Михаэль поднялъ свое лицо, которое стало такимъ же бѣлымъ, какъ его бѣлая шея.
— Я жду у себя дома Адельскіольдовъ, — сказалъ онъ и поклонился княгинѣ Цамиковой, которой учитель предложилъ руку.
Когда они подымались по лѣстницѣ, княгиня сказала:
— Господинъ Михаэль былъ въ дурномъ настроеніи.
Учитель улыбнулся.
— Развѣ? — сказалъ онъ. — Да, когда молодые люди начинаютъ жить, они становятся такими же капризными какъ маленькія дѣти, у которыхъ прорѣзаются зубы.
Въ мастерской учитель снова сѣлъ за работу. Но вдругъ онъ остановился.
— Нѣтъ, нѣтъ, на сегодня довольно, — сказалъ онъ, — намъ слѣдуетъ выждать благопріятный моментъ.
И глазами, сіявшими, не то отъ побѣды, не то отъ счастья, онъ сказалъ: — Идемте, княгиня, сегодня я самъ провожу васъ до двери.
Онъ предложилъ ей руку и проводилъ ее въ вестибюль.
Мажордомъ всталъ, закусивъ губы, собираясь подать княгинѣ Цамиковой ея манто.
Но учитель самъ взялъ манто и накинулъ его на ея плечи.
— Благодарю васъ, — произнесъ онъ своимъ широкимъ голосомъ.
— За что вы благодарите? — спросила княгиня Цамикова.
Учитель улыбнулся и сказалъ: — За то что я васъ в и д ѣ л ъ сегодня, княгиня, — и онъ простился съ ней на верхней ступени лѣстницы.
Михаэль отворилъ одну изъ дверей въ
вестибюль. Выставивъ впередъ губы, онъ на секунду остановился на порогѣ.
— Ты еще здѣсь? — сказалъ учитель, проходя мимо него.
— Еще здѣсь, — отвѣтилъ Михаэль.
Учитель прошелъ въ мастерскую.
Часами онъ бился надъ портретомъ княгини Цамиковой, надъ выраженіемъ лица, которое онъ въ ней подмѣтилъ, когда княгиня смотрѣла на рубины: — тѣмъ выраженіемъ сладострастія…
…Переодѣвшись, княгиня поѣхала въ Булонскій лѣсъ. Когда карета проѣзжала мимо Тріумфальной Арки, она велѣла кучеру остановиться. Она увидѣла господина Свита и подозвала его кивкомъ головы.
И сіяя, какъ человѣкъ, который страшно счастливъ или, быть-можетъ, какъ такой, который желаетъ пріобрѣсть себѣ друзей — она перегнулась и сказала: — Какъ хороша погода. Не хотите ли проѣхаться со мною?
Господинъ Свитъ, стоявшій на подножкѣ, посмотрѣлъ ей въ лицо: — Если нельзя ѣхать съ рыцаремъ, то приходится мириться съ оруженосцемъ.
Княгиня подумала съ-минуту, потомъ сказала въ томъ же самомъ тонѣ, и ея сіяющіе глаза были устремлены на него: — Объ этомъ я не подумала. Вы правы.
Они поѣхали вмѣстѣ и заговорили о всевозможныхъ вещахъ.
Внезапно княгиня Цамикова спросила:
— Скажите, и вы находите Михаэля такимъ „безконечно“ красивымъ? Учитель, тотъ молится на него какъ на божество.
Чарльсъ Свитъ посмотрѣлъ на нее нѣсколько сбоку.
— Да, — сказалъ онъ, — для художника это самый красивый феноменъ изъ всѣхъ существующихъ въ Парижѣ.
Княгиня засмѣялась и, немного погодя, сказала уже нѣсколько тише: — Въ самомъ дѣлѣ, у него въ лицѣ такія краски, какихъ нѣтъ у другихъ людей.
Она поклонилась, проѣхавшему мимо нея верхомъ, русскому военному attaché и заговорила о Великомъ Князѣ Владимірѣ, недавно пріѣхавшемъ въ Парижъ.
…Михаэль, быстро шагая, прошелъ черезъ свою бѣлую гостиную и раздвинулъ портьеры курительной комнаты. Дальше онъ не могъ — прислонившись о притолоку двери, дрожа всѣмъ тѣломъ, онъ заплакалъ: громко зарыдалъ, утирая портьерой льющіяся слезы.
Потомъ онъ поднялъ свое лицо, на которомъ лежалъ отпечатокъ почти дѣтскаго горя.