Qui pleure et soupire Et mène grand doulour. Las! il n’a nul mal Qui n’a le mal d’amour.
Пѣніе прекратилось.
Когда monsieur Дюкаль, уходя, раскланялся, всѣ отвѣтили на его поклонъ. А Михаэль забылъ встать: онъ продолжалъ сидѣть за роялемъ со взглядомъ, устремленнымъ впередъ, какъ-будто передъ его глазами носилась невидимая картина. Всѣ замолкли, пока фру Моргенстіернё, которая сидѣла опустивъ голову и сложивъ на колѣняхъ руки, не воскликнула:
— Странно, но когда я слушаю музыку, мнѣ всегда кажется, будто воздухъ насыщенъ тайнами.
Никто ей не отвѣтилъ, всѣ сидѣли не шевелясь, пока Толь не замѣтилъ на родномъ языкѣ, своимъ курьезно-звонкимъ дѣтскимъ голосомъ: — Да, это странно: когда слушаешь музыку, то всегда кажется, что всплываетъ такъ много новыхъ, дотолѣ совершенно неизвѣстныхъ вещей.
— Что же именно? — смѣясь спросила фру Моргенстіернё.
— Вотъ тутъ-то и скрывается самое странное, — сказалъ господинъ фонъ-Толь, — этого и самъ не знаешь.
Михаэль спросилъ: — Что онъ сказалъ?
Фру Моргенстіернё отвѣтила, все еще смѣясь: — Онъ проситъ, чтобы вы показали намъ вашъ домъ.
Всѣ поднялись, между тѣмъ какъ фру Адельскіольдъ, успѣвшая уже сдѣлать нѣсколько шаговъ, внезапно остановилась и сказала: — Я остаюсь здѣсь, Михаэль. Вѣдь я уже видѣла вашу роскошь.
Господинъ де-Монтьё мгновеніе въ нерѣшительности постоялъ на ступеняхъ винтовой лѣстницы. Затѣмъ онъ послѣдовалъ за другими, которые тѣмъ временемъ уже подымались наверхъ.
Фру Моргенстіернё остановилась передъ широкимъ входомъ въ мастерскую.
— Боже мой, — воскликнула она, заговоривъ по-норвежски, — какъ тутъ хорошо!
Въ одну секунду взглядъ ея окинулъ все помѣщеніе: и старое кардинальское кресло подъ баладахиномъ, и бронзовыя статуэтки Родэна на обломанныхъ золоченыхъ капителяхъ, и шелковыя занавѣси на стѣнахъ, яркія краски которыхъ сдѣлали бы честь арабской палаткѣ, и тканыя золотомъ подушки, разбросанныя повсюду.
— О Боже мой, — воскликнула она снова; — послушайте, что же вы тутъ пишете.
И она разгуливала повсюду, какъ человѣкъ, привыкшій находиться среди рамъ и мольбертовъ и красочныхъ пятенъ, — снимая со стѣнъ эскизы и роясь въ этюдахъ.
— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ Михаэль, вырывая у нея этюдъ, — я ничего не пишу такого, что заслуживало бы какого-нибудь вниманія.
— А вамъ тогда не стыдно, — сказала фру Моргенстіернё и опустилась въ кресло: — несмотря на всю эту неземную роскошь.
Михаэль принялся разсказывать о подушкахъ. Онъ высоко держалъ ихъ обѣими руками и говорилъ быстро, почти какъ мальчикъ, объясняющій свою игрушку: что онѣ подарокъ шаха — который учитель не пожелалъ имѣть у себя: „Я ничего не хочу имѣть у себя въ домѣ отъ этого персидскаго болвана“, будто бы сказалъ учитель, по словамъ Михаэля.
— Но эта шаль — лучшее изъ всего, — сказалъ Михаэль, указывая на шелковую портьеру на стѣнѣ.
Фру Моргенстіернё, которая въ этомъ понимала толкъ — необходимо было подойти и пощупать.
И Михаэль сказалъ: — Но лучше всего здѣсь вечеромъ, когда зажигается свѣтъ.
— А знаете что, господа, — сказалъ онъ, потянувъ руки: — я хочу устроить вечеръ. Что вы на это скажете, фру Моргенстіернё? Вечеръ съ сотнями гостей, гуляющихъ по всему дому. Мы пригласимъ испанскій оркестръ изъ „Grand Café“. Они одѣты во все желтое. Эти испанцы постоянно нацѣпятъ на себя такія краски, что глазамъ больно.
— А потомъ, здѣсь наверху будутъ танцовать, а внизу ужинать.
— О, мѣста хватитъ, мѣста сколько угодно.
Михаэль продолжалъ говорить, сіяя лицомъ, и его дружно поддерживали фру Моргенстіернё и графъ Толь, которыхъ заразила его радость:
— Тутъ слѣдуетъ поставить цвѣты, а тамъ повѣсить лампы…
— Но, — внезапно сказалъ Михаэль: — пожалуй не надо испанскаго оркестра. Лучше пригласить русскихъ, они играютъ лучше всѣхъ.
Онъ засмѣялся съ своимъ сіяющимъ выраженіемъ.
— А кромѣ того, — сказалъ онъ, — они мнѣ родственны.
Фру Моргенстіернё разсмѣялась.
И Михаэль сказалъ: — Разумѣется, потому что я чехъ… а русскіе и чехи родственны другъ другу.
Онъ умолкъ на мгновеніе, пока не сказалъ съ неожиданнымъ переходомъ и уже измѣнившимся голосомъ: — Да, но я, собственно, никого не знаю.
— Что такое! — воскликнула фру Моргенстіернё: — у васъ навѣрно милліонъ знакомыхъ.
— Нѣтъ, — отвѣтилъ Михаэль: — я никого не знаю. Клодъ ихъ знаетъ, а я — нѣтъ.
На минуту воцарилось молчаніе, пока графъ Толь не сказалъ — и такимъ голосомъ, словно онъ что-то хоронилъ: — Да, а какъ бы это было великолѣпно.
Господинъ де-Монтьё, не участвовавшій въ разговорѣ, стоялъ передъ „флорентинцемъ“, который съ своего цоколя заливался безмолвною пѣснью.