И Михаэль началъ разсказывать — какъ человѣкъ, который д о л ж е н ъ разсказывать — о дворикѣ въ Hôtel Vatel и о фантанѣ, и о садѣ съ его моремъ резеды, и о ресторанѣ — совершенно уединенномъ ресторанѣ: — Знаешь, онъ настолько уединенъ, — сказалъ онъ, — что положительно чувствуешь, будто находишься у себя дома — ну, прямо, чудесно.
— Впрочемъ, — продолжалъ онъ, — было бы умно, если бы всегда останавливаться въ англійскихъ отеляхъ.
— Ты когда пришелъ домой? — спросилъ учитель, который не въ силахъ былъ подавить улыбку, когда Михаэль разсуждалъ такимъ серьезнымъ тономъ.
— Когда? — спросилъ Михаэль, который внезапно смутился; — вѣдь я же оставался тамъ ночевать.
Мажордомъ доложилъ о господинѣ де-Монтьё. Герцогъ желалъ бы господину Клоду Зорэ сказать нѣсколько словъ на прощанье.
— Развѣ онъ собирается уѣзжать? — обратился учитель къ Михаэлю.
Михаэль успѣлъ уже вскочить съ своего мѣста, онъ проговорилъ очень быстро: — Я его приму. Да, я совсѣмъ забылъ тебѣ объ этомъ сказать.
— Не надо, — сказалъ учитель: — пускай герцогъ войдетъ.
Господинъ де-Монтьё уже стоялъ въ дверяхъ и учитель спросилъ его: — Вы уѣзжаете, Монтьё? А Михаэль ни слова мнѣ объ этомъ не сказалъ — несмотря на то, что только-что фехтовался съ вами.
Господинъ де-Монтьё секунду смотрѣлъ на Михаэля. Учитель продолжалъ: — Садитесь, дорогой мой. Фрукты всегда можно отвѣдать, даже если человѣкъ не голоденъ.
Михаэль, который покраснѣлъ до корней волосъ, снова принялся за ѣду, между тѣмъ какъ учитель сказалъ: — Куда лежитъ вашъ путь?
— Я ѣду домой — въ Нормандію, — отвѣтилъ господинъ де-Монтьё.
— Такъ внезапно? — спросилъ учитель.
Господинъ де-Монтьё отвѣтилъ, наклонившись надъ стаканомъ: — Совсѣмъ не такъ внезапно. Это было уже рѣшено недѣлю тому назадъ.
— Что такое? — вырвалось у Михаэля, который какъ-то сразу поднялъ голову: три дня тому назадъ онъ былъ вмѣстѣ съ де-Монтьё у Адельскіольдовъ, и объ отъѣздѣ не было и рѣчи.
И господинъ де-Монтьё спросилъ съ нѣкоторой поспѣшностью: — А вы куда думаете поѣхать на лѣто?
— Еще не знаю. Вѣдь пока я работаю надъ „Цезаремъ“. А Михаэль пишетъ этюды въ Версалѣ. Онъ пропадаетъ тамъ цѣлый день, — вотъ какой онъ сталъ прилежный.
Господинъ де-Монтьё кинулъ быстрый взглядъ на Михаэля, который продолжалъ ѣсть какъ ни въ чемъ не бывало — на щекахъ его выступило два свѣтло-красныхъ пятна, и Клодъ Зорэ, для котораго не существовало большей радости, чѣмъ видѣть Михаэля за ѣдой, сказалъ: — Взгляните-ка, Монтьё, сколько Михаэль можетъ съѣсть: прямо хищникъ какой-то.
— Но, — продолжалъ онъ, — мы будемъ скучать безъ васъ, герцогъ. Къ сожалѣнію, столѣтія создаютъ преимущественно негодяевъ.
И только очень рѣдко, Монтьё, создается человѣкъ; но ужъ тогда онъ превосходенъ… Когда вы ѣдете?
Господинъ де-Монтьё, лицо котораго едва замѣтно дрожало, отвѣчалъ: — Я ѣду сегодня вечеромъ.
Они встали, и учитель протянулъ ему руку: — Желаю вамъ, въ такомъ случаѣ, пріятно провести лѣто.
Чуть дрогнувшая улыбка скользнула по лицу господина де-Монтьё, когда онъ откланялся: — Учитель, — сказалъ онъ, — ваши слова мнѣ хотѣлось бы принять за предсказаніе.
И учитель еще разъ взялъ его за руку: — Послушайте, да у васъ лихорадка, — сказалъ онъ.
Господинъ де-Монтьё улыбнулся: — Это только пульсъ, который у меня бьется неравномѣрно — онъ у меня всегда такой, это по-наслѣдству. Или онъ бьется черезчуръ быстро или онъ совсѣмъ не бьется.
Михаэль проводилъ до передней господина де-Монтьё. Онъ какъ-то неувѣрено схватился за первую попавшуюся тему: заговорилъ объ одномъ знакомомъ молодомъ человѣкѣ, который внезапно умеръ. Говорятъ, будто онъ застрѣлился.
— Но скажите мнѣ, чего ради онъ застрѣлился? — спросилъ Михаэль.
— Кто его знаетъ, — сказалъ господинъ де-Монтьё: — онъ былъ настолько уменъ, что не объявилъ причины.
Они умолкли на минуту. Оба были нѣсколько смущены. Потомъ Михаэль улыбнулся, посмотрѣвъ на солнце, которое золотымъ потокомъ прорывалось сквозь громадное пестрое окно вестибюля; онъ сказалъ: — Какъ это глупо съ его стороны умирать теперь, въ такое солнечное лѣто.
Герцогъ стоялъ въ тѣни: — Можетъ-быть, — замѣтилъ онъ, посмотрѣвъ на солнце.
— Всего лучшаго, Михаэль, — сказалъ онъ — какъ-то необыкновенно крѣпко пожавъ руку Михаэля.
— Всего лучшаго, Монтьё; счастливаго пути.
Герцогъ уѣхалъ.
А Михаэль, напѣвая, распахнулъ обѣ громадныя половины окна. Вошелъ мажордомъ.
— Я раскрываю солнцу ворота, — сказалъ Михаэль.
Мажордомъ усѣлся въ свое кресло, съ „Petit Journal“ въ рукахъ.
— Господинъ Михаэль, — сказалъ онъ, — неужели правда, будто молодой господинъ д’Аркуръ застрѣлился?