„Книги, описывающія страданія женщины“, отвѣчала она, и голосъ Режанъ прозвучалъ почти печально.
И Этьенъ рѣзко бросилъ своему другу: „Видишь, какія книги она читаетъ“.
И вдругъ измѣнилось выраженіе лица госпожи Рожанъ, и она проговорила тономъ чистосердечія: „Я читаю то — что понимаю“.
Нѣсколько отдѣльныхъ тихихъ голосовъ раздались въ толпѣ партера, а Михаэль въ это время близко нагнулся къ плечу Люціи и шепнулъ ей на ухо — и точно радость какая-то прозвучала въ этомъ шопотѣ.
— Скажи, что ты читаешь?
Люція только улыбалась, въ то время какъ дыханіе ея скользнуло по ея вѣеру: точно оно уносило съ собою сотни замолченныхъ и мертвыхъ словъ — и Михаэль улыбнулся ей въ отвѣтъ.
— Люція, милая, милая, — шепталъ онъ.
Вдругъ онъ поднялся, потянувшись за своимъ биноклемъ.
— Тамъ сидятъ Адельскіольды, — сказалъ онъ.
— Гдѣ? — спросила княгиня.
— Вонъ тамъ, — сказалъ Михаэль, указывая на литерную ложу возлѣ сцены.
— И Монтьё съ ними, — тутъ же прибавилъ онъ, настолько ошеломленный неожиданностью, что быстро упалъ обратно въ свое кресло.
Княгиня Цамикова тихо засмѣялась.
— Итакъ, онъ не особенно далеко уѣхалъ…
— Люція…
Адельскіольдъ сидѣлъ въ ложѣ, у барьера и равнодушно смотрѣлъ на Режанъ.
Она прошла близко мимо своего супруга, Этьена, нѣжно хлопнула его по плечу и сказала улыбнувшись: „Тебя покинуть… нѣтъ, другъ мой, никогда…“
И прибавила тономъ шутливой угрозы: „Не разсчитывай на это, другъ мой — никогда“.
Подъ ея полуопущенными рѣсницами блеснула радость обладающей женщины и голосъ ея прозвучалъ какъ приговоръ: „Что бы я ни дѣлала и что бы т ы ни вздумалъ сдѣлать — я остаюсь“.
Въ залѣ царствовала глубокая тишина. Казалось, будто въ воздухѣ, подъ электрическими лампами, горѣвшими спокойно и сознательно, сплетались невидимыя нити.
Фру Моргенстіернё, сидѣвшая въ партерѣ возлѣ своего маленькаго мужа, устремила свой взглядъ на ложу Адельскіольдовъ, въ полутьмѣ которой она узнала блѣдное лицо Алисы.
Госпожа Режанъ продолжала: „Я остаюсь съ тобою подъ твоимъ кровомъ, въ твоемъ домѣ, навсегда, наперекоръ всему свѣту…“
Режанъ говорила спокойно, въ то время какъ Этьенъ шепталъ съ смущенно-испуганнымъ взглядомъ: „Ты ужасна“.
Но Режанъ смѣялась.
„Мы оба“, сказала она, „останемся вмѣстѣ на вѣки-вѣчные“.
— Ухъ, — бросила фру Моргенстіернё своему мужу, не отрывая глазъ отъ ложи Адельскіольдовъ, — меня пробираетъ морозъ по кожѣ.
И молодой бергенецъ, сидѣвшій за ихъ спиной, которому стало жутко, сказалъ: „Поистинѣ трудно справиться съ женщиной“.
Адельскіольдъ повернулся къ своей женѣ, а господинъ де-Монтьё, сидѣвшій между ними, перегнулся впередъ — точно желая защитить фру Алису отъ взгляда Адельскіольда.
Михаэль обвилъ своими ногами кресло Люціи.
— Милая, милая, — шепталъ онъ и слегка поднялъ сидѣніе, словно хотѣлъ провезти ее какъ въ тріумфальной колестницѣ, — въ то время когда другъ дома, Паскаль, наверху, на сценѣ, обратился къ Этьену: „Да, голубчикъ, когда-нибудь тебя похоронятъ вмѣстѣ съ твоей возлюбленной супругой“.
Этьенъ облокотился о столъ, близко возлѣ рампы. Онъ заговорилъ о томъ счастливомъ времени освобожденія, которое придетъ, и о покоѣ, который наступитъ, когда человѣкъ, наконецъ, начнетъ старѣть, когда у него посѣдѣютъ волосы и замрутъ желанія.
„Мнѣ будетъ тогда шестьдесятъ лѣтъ и у меня будетъ п о к о й“.
Легкій говоръ прошелъ по рядамъ креселъ, похожій на говоръ въ исповѣдальни.
И Паскаль, смѣясь, сказалъ Этьену: „Шестьдесятъ — но тебѣ всего только сорокъ три“. Лицо Режанъ сіяло, обрамленное волнистыми свѣтлыми волосами, и она воскликнула, почти ликуя:
„Да, всего только сорокъ три“.
Толь, сидѣвшій въ балконѣ, рядомъ съ графомъ Гамильтономъ — главнымъ attaché посольства, не отрывалъ своего бинокля отъ фру Адельскіольдъ.
— Знаешь, — сказалъ, онъ, — она еще никогда не была такой прекрасной.
— Да, — отвѣтилъ Гамильтонъ.
— Что съ нею произошло?
На сценѣ Режанъ сказала: „Еще двадцать лѣтъ жизни — еще двадцать лѣтъ жизни“.
Фру Адельскіольдъ прислонилась головой къ стѣнкѣ ложи, а Адельскіольдъ въ это время замѣтилъ: — Развѣ я не говорилъ, что пители еще с у щ е с т в у ю т ъ.
Режанъ шептала Этьену: „Двадцать лѣтъ… мужайся, возлюбленный“.
Михаэль поднялъ свое блѣдное лицо и сіяющимъ взглядомъ окинулъ партеръ, гдѣ сверкали гребни въ высокихъ прическахъ дамъ.
— Ты только взгляни, — и его глаза, глаза художника, блеснули отъ радости, — взгляни: гребни сверкаютъ какъ короны.
И одновременно съ этимъ онъ нагнулся и поцѣловалъ брилліантовый гребень Люціи.