Княгиня Цамикова откинулась въ глубину ложи, боясь, чтобы кто-нибудь не наблюдалъ за нею, и сказала: — Тамъ внизу сидитъ Свитъ.
— Да, — замѣтилъ Михаэль, — его сейчасъ же узнаешь по его носу.
Господинъ Свитъ въ это время поклонился господину де-Монтьё и его глаза сверкнули подъ стеклами пенснэ; и господинъ де-Монтьё внезапно обратился къ фру Адельскіольдъ, которая сидѣла согнувшись: казалось, онъ желалъ ее разбудить: — Но Гюитри великолѣпенъ.
Госпожа Режанъ удалилась со сцены.
И внезапно поднялся глухой гулъ, точно надъ зрительнымъ заломъ, жужжа, пролетѣлъ рой пчелъ. Мужчины, шепча, наклонялись къ плечамъ дамъ, пестрыя боа которыхъ извивались на бархатныхъ спинкахъ, точно сплетающіяся змѣи.
Адельскіольдъ отсѣлъ поглубже въ ложу и прислонился къ стѣнѣ, словно онъ усталъ; капли пота стекали по его крахмальному воротнику.
Внезапно онъ обратился къ господину де-Монтьё: — А что онъ еще написалъ?
Господинъ де-Монтьё повернулъ голову.
— Де-Порторичъ? Его драмы собраны всѣ въ одномъ томѣ: „Театръ Любви“.
— Но какъ они называются? — спросилъ Адельскіольдъ, все еще не измѣнявшій своей позы.
Господинъ де-Монтьё, вѣроятно, не разслышалъ вопроса, но фру Адельскіольдъ повторила его слова и герцогъ быстро проговорилъ: — „Измѣнникъ“, — и вскорѣ прибавилъ, въ то время какъ у него дрогнуло лицо: — И „Прошлое“.
— Мнѣ хочется ихъ прочесть, правда, мнѣ хочется ихъ прочесть, — сказалъ Адельскіольдъ, не отрывая своихъ жадныхъ глазъ отъ шеи жены.
Господинъ де-Монтьё повернулся къ фру Адельскіольдъ, сидѣвшей все въ томъ же неподвижномъ положеніи, и сказалъ: — Ваша знакомая, фру Моргенстіернё, здѣсь.
— Да, я ее видѣла, — сказала фру Адельскіольдъ, и внезапно выпрямилась, увидя направленный на нее бинокль графа Гамильтона.
— Взгляните на фру Адельскіольдъ, вы только взгляните на нее, — сказалъ Толь и слегка тронулъ локоть Гамильтона.
Жермэна и ея мужъ были одни на сценѣ, и Режанъ потянула свои руки.
„Наконецъ, наконецъ одни“.
И съ почти мальчишеской шаловливостью она подбѣжала къ своему мужу: „Дай я поцѣлую тебя… нѣтъ, не крѣпко… совсѣмъ нѣжно“, и всѣ бинокли повернулись на нее съ какимъ-то хрустящимъ трескомъ, напоминавшимъ отдаленный ружейный залпъ.
И Этьенъ, глаза котораго внезапно вспыхнули, отвѣтилъ: „Цѣлуй меня какъ хочешь“…
„Какъ я хочу“, отвѣчала Режанъ и она покачивала въ своихъ рукахъ его голову, почти касаясь ея своимъ лицомъ.
„Какъ я хочу?“
„Да“, шепталъ Этьенъ, „твой возлюбленный тебѣ позволяетъ“.
„Но мой мужъ не позволяетъ“.
Она поцѣловала его, не выпуская изъ рукъ его головы.
„Довольно“, шепталъ Этьенъ.
„Еще одинъ“…
„Мнѣ нужно работать“.
„Еще одинъ… только одинъ“.
Она все еще не выпускала изъ рукъ его головы, точно въ этихъ рукахъ таилось все ея женское обаяніе.
„Еще одинъ“.
„Да, послѣдній“, шепталъ ея мужъ.
„Клянусь честью“, пробормотала Режанъ, „послѣдній“.
И она снова поцѣловала его.
Въ залѣ стало такъ тихо, точно вся толпа превратилась въ какихъ-то четырехъ секундантовъ, молча слѣдившихъ за дуэлью.
Михаэль, опустивъ голову, пилъ губами ароматъ волосъ княгини Цамиковой.
Госпожа Режанъ сѣла. Съ закрытыми глазами сидѣла она на краю кресла и, покачивая ногой, говорила о счастьѣ, которое таится въ ночи…
Адельскіольдъ снова пересѣлъ къ барьеру ложи. Взволнованный и смущенный, сидѣлъ онъ и, не переставая, поглаживалъ затянутую въ перчатку руку своей жены — въ то же время устремивъ свой взоръ на лицо госпожи Режанъ.
Господинъ де-Монтьё всталъ и прислонился къ стѣнкѣ ложи, а фру Адельскіольдъ прикрыла свое лицо вѣеромъ, точно маской, которая ничто не можетъ скрыть.
Госпожа Режанъ поднялась.
Она провела рукою по своимъ рыжимъ волосамъ, выдвинувъ впередъ ихъ золотой гребень, который шлемомъ поднялся надъ ея лбомъ. „День. Охъ, день — это врагъ мой. Съ его наступленіемъ ты снова обрѣтаешь свою холодную разсудительность. Ты во всемъ разбираешься. Ты ясно мыслишь. Ты становишься жестокимъ. О, только ночь принадлежитъ мнѣ. Съ наступленіемъ дня, кончается мое могущество, мое обаяніе умираетъ съ темнотою. И передо мною чужой человѣкъ — мужчина, котораго я вновь должна завоевать, и я даже не знаю, сумѣю ли я это…“
Мужчины въ партерѣ вытянули шеи, устремляя свои глаза на сцену, глаза, сверкавшіе любопытствомъ или, быть-можетъ, ненавистью. Кругомъ, въ балконѣ, сидѣли женщины съ потупленными глазами, точно любители музыки въ концертномъ залѣ.
Фру Моргенстіернё снова посмотрѣла кверху, на ложу Адельскіольдовъ. Вѣеръ выскользнулъ изъ рукъ фру Адельскіольдъ и освѣщенная свѣтомъ, падавшимъ отъ рампы, она неподвижно сидѣла въ креслѣ, точно въ ней умерли послѣдніе проблески жизни.