— Вѣдь ты все отдалъ, — сказалъ онъ.
Учитель остановился. Вѣтеръ, пронесшійся надъ садомъ Тюльери, слегка шевелилъ его волнистую бороду.
— Я ничего не далъ жизни, — сказалъ онъ.
Михаэль не слушалъ. Въ воображеніи своемъ онъ продолжалъ видѣть могилу, женщину и ея задумчивый взглядъ на разбитый сосудъ, и ея смертельно усталыя руки.
И учитель повторилъ свои слова, и внезапно ухо Михаэля уловило одно изъ нихъ.
И глубоко вздохнувъ — онъ не зналъ какое бремя онъ тайно свалилъ съ своей души — онъ сказалъ и улыбнулся, такъ что показались его бѣлые крѣпкіе зубы:
— Да. Жизнь.
При звукѣ Михаэлева голоса учитель повернулъ голову и остановился какъ вкопанный; выраженіе его лица внезапно измѣнилось, и онъ глядѣлъ на своего питомца все болѣе и болѣе расширяющимися глазами. Онъ смотрѣлъ на него съ правой стороны. Губы профиля были чувственно-открыты; казалось, онѣ сильно дышали, а лобъ (учитель замѣтилъ это впервые) какъ-то странно загибался кверху.
— Михаэль, — сказалъ онъ, и трудно было различить: былъ ли то человѣкъ, или художникъ, кто удивлялся, — да вѣдь у тебя два лица.
Легкій румянецъ скользнулъ по лицу Михаэля.
— Это я знаю — сказалъ онъ и смущенно разсмѣялся.
И тотчасъ же прибавилъ: — Странно.
Михаэль отвернулся и оба замолчали.
Кругомъ, на площади зажглись электрическіе фонари. Когда они вспыхивали, то казалось, что это прыгаютъ блуждающіе огоньки. Снизу доносился уличный шумъ, какъ разбивающійся о берега бушующій потокъ.
Учитель стоялъ, облокотившись о перила, все съ тѣмъ же выраженіемъ лица.
Въ дверяхъ появился слуга.
— Столъ накрытъ, — сказалъ онъ.
— Благодарю.
Клодъ Зорэ, удаляясь въ комнаты, прошелъ мимо Михаэля.
— Брось „славу“ въ огонь, — сказалъ онъ, указывая на газеты, и нагнулся, чтобы поднять одну изъ нихъ.
— Ты уронилъ карточку, -сказалъ Михаэль и поднялъ съ пола визитную карточку, которую учитель сунулъ въ жилетный карманъ.
— Да, — сказалъ слуга, ожидавшій въ дверяхъ, — madame ждетъ отвѣта.
— Ахъ, вотъ-что, — сказалъ учитель, — такъ это она. Скажите, что сегодня вечеромъ я дома.
Слуга удалился.
Михаэль держалъ карточку, такъ чтобы на нее падалъ свѣтъ отъ двери.
— Княгиня Люція Цамикова.
— Женщина, которая желаетъ, чтобы съ нея писали портретъ, — сказалъ учитель.
Михаэль смѣялся, когда повторялъ незнакомое ему имя. Съ газетами въ карманѣ, онъ спустился въ мастерскую; тамъ онъ бросилъ ихъ въ топившійся каминъ, а самъ усѣлся передъ нимъ на скамеечкѣ. Отъ пламени пылавшей бумаги, красный отблескъ ложился на его лицо.
Учитель остановился на мгновеніе.
— Ты придешь? — сказалъ онъ, — сегодня тутъ обѣдаютъ Адельскіольды.
Учитель ушелъ.
Михаэль продолжалъ сидѣть на своей скамеечкѣ. Въ каминѣ, отъ сгорѣвшей бумаги, ложилась на угли сѣрая пелена пепла и пыли,
2.
Клодъ Зорэ подъ-руку съ фру Адельскіольдъ шагнули по тремъ блестящимъ бѣлымъ ступенямъ и спустились въ столовую. За ними слѣдовали Адельскіольдъ и господинъ де-Монтьё.
Чарльсъ Свитъ, который шелъ рядомъ съ Михаэлемъ, замѣтивъ на рукѣ послѣдняго перстень, спросилъ:
— Что это за перстень?
— Египетскій, — отвѣтилъ Михаэль и поднялъ руку, — подарокъ учителя.
— Ну, конечно, — сказалъ Свитъ, — въ слѣдующій разъ онъ вамъ навѣрно подаритъ пару ножныхъ запястій.
Всѣ сѣли по мѣстамъ, и горничныя въ бѣлыхъ чепчикахъ разносили супъ. Разговоръ снова зашелъ о драгоцѣнностяхъ: о древнихъ драгоцѣнностяхъ, о какомъ-то сирійскомъ сосудѣ, пріобрѣтенномъ герцогомъ Рошефуко и о новыхъ пріобрѣтеніяхъ Лувра, надъ которыми всѣ смѣялись.
Фру Адельскіольдъ подняла свои тяжелыя отъ брилліантовъ руки и сказала:
— Я не люблю древнихъ перстней. Никогда не знаешь на чьихъ рукахъ они красовались. Мнѣ кажется, они приносятъ несчастье.
Чарльсъ Свитъ сказалъ, засмѣявшись:
— Не думаете ли вы, что такой перстень пролежалъ двѣ тысячи лѣтъ въ землѣ и впиталъ въ себя несчастье?
Фру Адельскіольдъ отвѣтила:
— Не знаю. Вѣроятно это воображеніе. А кромѣ того я боюсь покойниковъ.
Адельскіольдъ, который, несмотря на свое пятнадцатилѣтнее пребываніе въ Парижѣ, съ трудомъ владѣлъ языкомъ, замѣтилъ на это:
— Алиса суевѣрна, какъ хозяйка въ Сѣромъ Медвѣдѣ.
Учитель улыбнулся, вспомнивъ про старую хозяйку „Медвѣдя“ въ Сэнъ-Мало, гдѣ онъ, — постоянно привыкшій работать въ одиночествѣ, чуравшійся всякихъ художническихъ колоній, показывавшійся всюду въ сопровожденіи только одного Михаэля, провелъ цѣлое лѣто вмѣстѣ съ Адельскіольдами; но вотъ выраженіе его лица измѣнилось и онъ сказалъ:
— Она была такая же суевѣрная, какъ и моя старуха-мать.