Михаэль отвѣчалъ: такъ, точно его упрекнули: — Я завтракалъ у Толя.
Но учитель, суетливо работавшій надъ лицомъ германца, продолжалъ свой разговоръ объ Адельскіольдѣ: — Онъ странный человѣкъ. Онъ какъ-то неловко дотрагивается до всего въ жизни, — какъ до своихъ друзей, такъ и до своего горя.
Михаэль поднялъ голову: — Своего горя? — сказалъ онъ. — Развѣ онъ знаетъ его?
Учитель обернулся. — Что… знаетъ?
Михаэль посмотрѣлъ въ сторону. — Быть-можетъ у него денежныя заботы? — проговорилъ онъ въ раздумьѣ…
Учитель засмѣлся.
Его собственныя мысли вертѣлись вокругъ денегъ Михаэля, и онъ только не находилъ повода заговорить объ этомъ. Ему было всегда неловко говорить съ Михаэлемъ о деньгахъ, которыя тотъ получалъ отъ него неизмѣнно.
— Ну, — сказалъ онъ бодро, — а какъ обстоятъ дѣла съ твоими деньгами?
— Они у меня таютъ въ рукахъ, — сказалъ Михаэль, и самъ не замѣтилъ, что сразу заговорилъ веселѣе — можетъ-быть, при мысли что ему что-нибудь приготовили.
И учитель, который все еще маскировался улыбкой, спросилъ: — Вѣдь ты не дѣлаешь долговъ?
— Чего ради я сталъ бы ихъ дѣлать?
Одно мгновеніе казалось, будто голова учителя потупилась, затѣмъ онъ сказалъ: — Ну, конечно, этого и не можетъ быть.
Въ мастерской стало тихо.
— Я подумалъ о томъ, — сказалъ учитель, — что въ будущемъ не мѣшало бы такъ устроить, чтобы ты имѣлъ свой отдѣльный счетъ у банкира…
И онъ прибавилъ: — И тогда ты начнешь на п у с т о й страницѣ.
Густой румянецъ точно залилъ лицо Михаэля; учитель отступилъ отъ холста, и оба молча прошли одинъ мимо другого.
Итакъ, Клодъ Зорэ зналъ. Банкиръ, очевидно, передалъ ему все.
15.
Михаэль въ смущеніи приблизился къ холсту. Но вдругъ остановился какъ вкопанный, точно его ударили въ грудь остріемъ штыка. Онъ стоялъ неподвижно, устремивъ свой застывшій взглядъ на лицо германца: онъ простоялъ быть-можетъ полминуты, блѣдный, какъ мраморный торсъ королевы Маргариты.
Пока внезапно не обернулся, при звукѣ голоса господина Свита, который, войдя, произнесъ съ рѣзкимъ удареніемъ: — Быть не можетъ, неужели это вы, Михаэль?
— Да.
Господинъ Свитъ опустился въ кресло и мгновенно наполнилъ мастерскую своими разговорами и новостями. Разсказывалъ, будто онъ только-что Встрѣтилъ Адельскіольда: такъ тотъ похожъ на бѣлаго медвѣдя изъ „Jardin des plantes“ въ лѣтнюю жару. А потомъ онъ побывалъ у „Первой дамы республики“, которая такъ же покрыта пылью, какъ и девизъ республики надъ входомъ въ ратушу: „Свобода, равенство, братство“.
Возвращаясь внезапно къ Адельскіольду, онъ сказалъ: — Впрочемъ, этотъ господинъ небезопасенъ. Весьма возможно, что въ одинъ прекрасный день онъ сдѣлаетъ то, чего бы никто отъ него не ожидалъ.
Учитель, который думалъ о чемъ-то, держа въ зубахъ свою трубку, сказалъ: — Онъ здѣсь завтракалъ. Онъ казался сильно огорченнымъ. — Михаэль въ это время сидѣлъ въ сторонкѣ и, не отрываясь, смотрѣлъ на германца.
Господинъ Свитъ проронилъ, смѣясь: — Этому я вѣрю.
— Дай мнѣ огня, Михаэль, — сказалъ учитель.
— Изволь.
Михаэль поднялся съ мѣста (въ его глазахъ было выраженіе, какое бываетъ у ребенка, когда ему разбиваютъ въ куски его любимую вещь) и подалъ ему заженную спичку.
— Ты дрожишь, — сказалъ учитель.
— Это иногда бываетъ съ молодежью, — замѣтилъ Свитъ.
Михаэль шевельнулъ головой, но ничего не отвѣтилъ, онъ вернулся къ своему креслу, откуда ему былъ виденъ грубый германецъ. Въ груди онъ ощущалъ жгучую боль, а сердце его такъ сильно билось, точно оно направляло свои удары о спинку кресла. Такъ вотъ что онъ думалъ. Вотъ какое мнѣніе составилъ о немъ Клодъ. Вотъ какимъ онъ жилъ въ его мысляхъ.
Михаэль закрылъ глаза, какъ-будто боялся, что слезы выступятъ изъ нихъ. Но почему? Почему? Это было не изъ-за-денегъ. Вѣдь Клодъ никогда не думалъ о деньгахъ.
— Адельскіольдъ продалъ нѣсколько картинъ, — сказалъ господинъ Свитъ.
Казалось, будто учитель проснулся (въ сокровенномъ уголку своего мозга, онъ цѣлое утро производилъ подсчеты) при словѣ „продалъ“.
— Не слѣдовало ли, въ самомъ дѣлѣ, чего-нибудь продать, — сказалъ онъ.
Господинъ Свитъ окинулъ взглядомъ помѣщеніе. — Неужели здѣсь, въ домѣ, такъ много тратится? — сказалъ онъ, — или все отправляютъ къ Vatel’ю?
Михаэль не шевельнулся.
Учитель заговорилъ о томъ, что продажа являлась бы самымъ умнымъ и вѣрнымъ дѣломъ; большая продажа, разъ въ жизни — съ молотка.
— Вотъ хотя бы „Эрота“ и „Аликвіада на рынкѣ“; а то „Аѳинянина“, или „Брута“, читающаго посланіе Цезаря.
— Но прежде всего, — сказалъ онъ, — я думаю продать „Германца“.