Онъ пересчиталъ всѣ свои картины и назвалъ ихъ цѣны — онъ. который никогда не говорилъ о своихъ картинахъ. Онъ называлъ суммы, нагромождая сотни, тысячи, заставляя сверкать груды золота, такъ же какъ онѣ сверкали передъ глазами его предковъ-крестьянъ, когда они переселялись въ Канаду.
Господинъ Свитъ, не отрывавшій глазъ отъ Клода Зорэ и наблюдавшій за нимъ (точно въ лупу разсматривая его лицо), сказалъ: — Ты можешь, разумѣется, продать „Германца“. Но „Побѣдитель“ стоитъ дороже всѣхъ.
Михаэль отвелъ свой взглядъ отъ „Германца“; казалось, его внезапно разбудилъ звонъ золота.
Господинъ Свитъ, глаза котораго блестѣли какъ у игрока, проговорилъ: — „Побѣдитель“ стоитъ не менѣе ста пятидесяти тысячъ.
И пока Михаэль слушалъ, подперевъ свою голову руками, онъ смотрѣлъ на Клода Зорэ съ внезапно нахлынувшимъ на него чувствомъ злобы — чувствомъ, причину котораго онъ самъ не сознавалъ, но которое вооружало все его существо противъ этого человѣка, купавшагося въ своемъ золотѣ, упивавшагося своей собственной геніальностью — съ преувеличиваніемъ генія.
Его головокружительная злоба, такъ мгновенно его охватившая (онъ самъ не зналъ почему), дошла до такихъ размѣровъ, что у него являлось желаніе схватить и трясти этого человѣка, который такъ независимо и гордо сидѣлъ въ своемъ креслѣ. И кровью наливались жилы на дрожащихъ рукахъ его, о которыя опиралась его голова.
— „Германца“ я продамъ теперь же, — повторилъ учитель, слегка нараспѣвъ.
И тутъ Михаэль не выдержалъ. Тономъ, котораго учитель никогда отъ него не слыхалъ — тономъ врага или смертельно раненаго, онъ сказалъ: — Сдѣлай одолженіе, ты воленъ дѣлать все, что ты хочешь.
Въ продолженіе секунды стало тихо.
Затѣмъ господинъ Свитъ поднялся и учитель сказалъ, въ то время какъ лицо его покрылось блѣдностью: — Да, Михаэль, я д о л ж е н ъ это сдѣлать.
Снова стало тихо — такъ тихо, что изъ гостиной доносился плескъ воды въ бассейнѣ, пока Свитъ не разсмѣялся и не произнесъ своимъ сиплымъ голосомъ: — Ты можешь устроить аукціонъ — такой же, какъ и у Цамиковыхъ.
И обращаясь къ Михаэлю: — Вы не читали въ „Gaulois“ о томъ, что имѣнія Цамиковыхъ продаются съ аукціона? Для княгини — это то же, что банкротство.
Михаэль не шевельнулся, только зрачки на его блѣдномъ лицѣ расширились отъ испуга и крупныя капли пота выступили у него на лбу.
Учитель посмотрѣлъ на него испытующимъ взглядомъ.
— Я пойду работать, — сказалъ онъ и поднялся съ мѣста.
Михаэль самъ не сознавалъ, что онъ бормоталъ въ то время, когда проходилъ черезъ комнату и когда выходилъ на улицу. Онъ едва ли помнилъ, что бросился въ первый попавшійся фіакръ, крикнувъ кучеру: „Поѣзжайте скорѣе!“
Точно если бы лошадь побѣжала быстрѣе, то онъ сумѣлъ бы спасти ее. Онъ думалъ только объ одномъ: — Значитъ, люди говорили правду… Значитъ, Монтьё былъ правъ и дѣло, дѣйствительно, обстояло такимъ образомъ.
Такъ вотъ что стало съ его бѣдной, съ его бѣдной — его любимой Люціей. И въ тотъ же мигъ мысль о несчастій, о банкротствѣ отступила назадъ и ее заслонило чувство безконечной тоски, тоски по ней, — по ней одной. И столь неудержимой, столь могучей сдѣлалась эта тоска, что ею одною переполнилось все его существо, подобно ягодѣ винограда, переполняющей налитый доверху сосудъ.
Моя Люція, моя дорогая Люція.
На мосту мимо него проходили люди, и онъ не видѣлъ ихъ. Раздавались гудки пароходовъ на Сенѣ, и онъ не слышалъ ихъ.
Только бы увидѣть ее, держать бы въ своихъ объятіяхъ, принадлежать ей всецѣло. И внезапно онъ крикнулъ кучеру: — Поѣзжайте скорѣе. Я спѣшу.
— Да, сударь, — проронилъ, кучеръ и, повернувшись на козлахъ, онъ замѣтилъ Михаэлю, котораго онъ зналъ по стоянкѣ на улицѣ Риволи: — Сколько вотъ ни возишь людей — всѣ увѣряютъ, что имъ спѣшно.
Михаэль долженъ былъ улыбнуться.
— Да, — сказалъ онъ, — это правда.
И внезапно суровая дѣйствительность снова встала передъ его глазами: администрація, долгъ, банкротство, — весь этотъ скандалъ, который неминуемо долженъ разразиться надъ Люціей.
И менѣе чѣмъ въ секунду въ его мысляхъ уже свыкшихся съ парижскими нравами, пронесся весь рядъ тѣхъ неизбѣжныхъ послѣдствій, съ которыми онъ слишкомъ хорошо былъ знакомъ: интервьюеры, репортеры, газеты, сплетни, салонные разговоры, бульварный шумъ; все это кричало, все это травило Люцію.
Люцію.
Но это не можетъ быть, не должно быть. Онъ ей поможетъ.
И сквозь душевную боль прорвалось что-то, похожее на мальчишеское чувство гордости.
Онъ защититъ ее.
Кучеръ подкатилъ къ рѣшеткѣ его палисадника, и онъ выскочилъ изъ кареты.
— Княгиня здѣсь, — проговорилъ слуга и поднялся въ вестибюль.