Желтая кожа на лицѣ учителя поблѣднѣла; онъ сказалъ, и голосъ его прозвучалъ какъ крикъ: — Чарльсъ, остановись!
И Свитъ отвѣчалъ, прикусивъ свою дрожащую губу: — Я буду молчать.
Но учитель докончилъ начатую фразу Свита: — Правда заключается въ томъ, — и онъ разсмѣялся, — что ты издавна ненавидѣлъ Михаэля.
— Гмъ…
— Да, — сказалъ учитель и заговорилъ взволнованнымъ голосомъ, какъ-будто онъ передъ кѣмъ-нибудь оправдывался (можетъ-быть да же передъ самимъ собою) ты ненавидишь его, и ненавидѣлъ его съ самаго перваго дня.
— И почему? — спросилъ Свитъ, который внезапно поднялся.
Учитель также всталъ съ своего мѣста.
— Почему ты оказываешь ему честь своею ненавистью? — сказалъ онъ — и оба они заговорили такъ, словно сквозь ихъ слова внезапно прорвалось пламя огня, который тлѣлъ въ теченіе многихъ лѣтъ: — Почему? Если ты желаешь, я тебѣ отвѣчу. Ибо я это знаю такъ же хорошо, какъ и ты. Ты ненавидѣлъ его за то что онъ в к р а л с я туда, куда ему не слѣдовало бы вкрадываться и куда онъ не долженъ былъ вкрадываться, за то что онъ проникъ въ мою жизнь, въ которой никто не долженъ былъ играть роли, кромѣ васъ или тебя.
Учитель, выпрямившись, стоялъ возлѣ стола.
У Чарльса Свита шевельнулись губы для отвѣта, но Клодъ Зорэ ударилъ рукою по столу.
— Дай мнѣ докончить. Я рѣдко говорю, но то, что я говорю, это — правда. Итакъ, слушай.
И внезапно онъ заговорилъ, какъ человѣкъ, отдающій въ чемъ-то сложный отчетъ, подсчитывающій суммы, подводящій итоги, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ стоялъ прислонившись къ краю стола. — Когда я былъ молодъ, вы овладѣли мною — васъ было тогда четверо, пятеро человѣкъ. Вы нашли меня и вы распорядились мною по своему усмотрѣнію. Вы меня раскопали. Вы всюду хвалили меня. Вы создали мою славу и сдѣлали меня своею собственностью. И когда я сталъ „знаменитымъ“, вы сторожили меня, держали меня взаперти, образовали около меня кругъ, пока этотъ кругъ не превратился въ стѣну. И за этой стѣной мнѣ разрѣшалось сидѣть и мѣшать свои краски, и писать — мнѣ, крестьянину. Да, — учитель возвысилъ голосъ, — мнѣ крестьянину. Ибо для васъ я всегда былъ только крестьяниномъ, который могъ писать…
Глаза Чарльса Свита кидали молніи.
— И который, то — что писалъ, выгодно продавалъ.
— Да, ты правъ, который то, что онъ писалъ, выгодно продавалъ, — и учитель ударилъ себя кулакомъ въ грудь — ибо крестьяниномъ я былъ и крестьяниномъ остался. Но, — и Клодъ Зорэ снова заговорилъ тихо, какъ человѣкъ, сводящій счеты, — вы держали меня взаперти — вы, парижане, вы, знавшіе жизнь, державшіе себѣ любовницъ, наслаждавшіеся жизнью, въ то время какъ я, глупый крестьянскій парень, сидѣлъ себѣ да писалъ — за замками, за стѣнами, да за крѣпкими затворами, со своимъ талантомъ, — пробивалъ для васъ дорогу и, тѣмъ не менѣе, всегда оставался для васъ чужимъ человѣкомъ, осужденнымъ въ одиночествѣ влачить свое существованіе.
— Со своей женой, — сказалъ Свитъ.
Учитель замолкъ на мгновеніе. — Да, — сказалъ онъ затѣмъ, — со своей женой… которая стала для меня чужою, благодаря вашимъ насмѣшкамъ.
— Только однажды, единственный разъ въ жизни, когда я лѣпилъ статую — я лѣпилъ то, что было для меня дороже всего на свѣтѣ и что мнѣ разбили въ куски… и вы, вы мнѣ разбили его.
Чарльсъ Свитъ поднялъ голову.
— Въ самомъ дѣлѣ? — сказалъ онъ. — Неужели ты въ это вѣришь?
На минуту воцарилось молчаніе, въ продолженіе котораго Клодъ Зорэ ходилъ взадъ и впередъ, пока Чарльсъ Свитъ не произнесъ тихо: — И чего ради мы могли бы такъ поступить?
Учитель быстро повернулся.
— Да ради того, что вся ваша компанія желала выдвинуться. Вы, можетъ-быть, сами этого не сознавали, но это было такъ. Вамъ необходимо было мѣсто. А всякой компаніи, которой необходимо мѣсто, необходимъ также и вымпелъ, флагъ. И только поэтому мое имя стало вашимъ флагомъ. И никто не смѣлъ его носить, кромѣ васъ, и никто иной не смѣлъ имъ пользоваться. И ни надъ кѣмъ инымъ, кромѣ какъ надъ вами, надлежало ему развѣваться — надъ вами, его собственниками.
Чарльсъ Свитъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и только проговорилъ: — Ты говоришь сегодня необыкновенно много.
— Да.
Учитель дважды кивнулъ.
И Чарльсъ Свитъ сказалъ, вглядываясь въ его руки: — И въ теченіе тридцати лѣтъ ты все это соглашался терпѣть отъ насъ? Неужели ты въ это вѣришь?
Клодъ Зорэ взглянулъ на него.
— Да, я все это соглашался терпѣть.
Чарльсъ Свитъ поднялъ глаза.
— Такой энергичный человѣкъ — какъ ты?
Клодъ Зорэ сдѣлалъ жестъ рукой.
— Да, да я былъ впередъ увѣренъ, что ты причтешь мнѣ и мое мужицкое упрямство, и и мою желѣзную волю, и мою не желающую гнуться спину, и много тому подобныхъ прекрасныхъ вещей — ты, который отлично знаетъ, какъ никто другой, что такое представляетъ собою моя энергія, что она не болѣе какъ стальная сѣтка на моемъ смертельно усталомъ лицѣ Смертельно усталомъ — ибо я дѣйствительно усталъ за эти послѣдніе пятнадцать лѣтъ. Смертельно усталомъ отъ состязанія съ самимъ собою — не съ другими, ибо тѣ другіе идутъ иными путями. Но смертельно усталомъ отъ состязанія съ самимъ собою, чтобы создать великое, и послѣ него что-нибудь еще болѣе великое, и послѣ болѣе великаго величайшее, достичь котораго мнѣ никогда не придется.