— Великолѣпная картина, маэстро, — сказалъ онъ, расшаркиваясь въ знакъ привѣтствія.
— Теперь Коро не достанешь ни за какія деньги.
— У господина Пинеро (господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои глаза, которые были водянисто-голубые, но которые, казалось, ежеминутно мѣняли свой цвѣтъ), у господина Пинеро, какъ говорятъ, имѣется Коро на-рукахъ. Но, не правда ли, часто узнаешь, что у человѣка имѣется на-рукахъ, но не знаешь, какимъ путемъ онъ пріобрѣлъ его.
И господинъ Лебланъ, потупившій глаза, замѣтилъ, повидимому безъ всякой связи съ предыдущимъ: — Справедливъ только судъ потомства.
Учитель сѣлъ — передъ тѣмъ, какъ пригласить сѣсть господина Леблана.
— Я хотѣлъ съ вами поговорить относительно „Германца“, — сказалъ онъ, — я хочу его продать, господинъ Лебланъ.
Въ продолженіе секунды господинъ Лебланъ, который все еще не садился, смотрѣлъ на учителя.
— Вы желаете продать „Германца“, дорогой маэстро, — сказалъ онъ, — да неужели! Вѣдь это великолѣпно. Этого я никакъ не ожидалъ (господинъ Лебланъ, какъ налимъ извивался во всевозможныхъ интонаціяхъ рѣчи). Я никогда бы этому не повѣрилъ… Я къ этому совершенно неподготовленъ.
Учитель не отвѣчалъ, а господинъ Лебланъ продолжалъ дальше, въ то время какъ взглядъ его скользнулъ по журналу Пинеро: — Дорогой маэстро, это превосходно. Я давно уже мечталъ для своей фирмы о произведеніи Клода Зорэ. И вотъ вамъ вздумалось устроить продажу — и черезъ мое посредство.
Господинъ Лебланъ весь точно расплывался отъ благодарности, пока онъ не спросилъ — уже въ иномъ тонѣ: — И какую цѣну вы хотѣли бы назначить за „Цезаря“?
Учитель почти не раскрывалъ губъ.
— У меня о д н а цѣна.
— Конечно, я знаю, само собою разумѣется: у васъ одна цѣна, какъ это и должно быть, — сказалъ господинъ Лебланъ.
Но внезапно онъ перевелъ свой полный удивленія взглядъ на учителя и сказалъ: — Но, нѣтъ, за „Цезаря“ мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Знаете, всегда слѣдуетъ использовать моментъ. И теперь мы назначимъ болѣе высокую цѣну. Кромѣ того, „Цезарь“…
— „Германецъ“, — поправилъ учитель.
— Совершенно вѣрно, „Германецъ“… Германецъ, ранящій Цезаря, представляетъ собою, кромѣ того, совершенно исключительный интересъ. Я полагаю, дорогой маэстро, что въ картинѣ этой замѣчается поворотный пунктъ, скажу я… фаза въ творческой дѣятельности художника.
Господинъ Лебланъ какъ-то особенно двигалъ своимъ маленькимъ пальцемъ по зеленому сукну на столѣ, точно онъ втыкалъ булавки въ подушку. — Ну, а кромѣ того, авторъ самъ долженъ назначить свою цѣну.
Учитель отвѣчалъ, не шевельнувшись: — Вы больше понимаете въ коммерціи, чѣмъ я.
Господинъ Лебланъ поднялъ на учителя свои полные искренняго изумленія глаза. — Дорогой маэстро, съ такимъ художникомъ, какъ Клодъ Зорэ, не торгуются. Художественному міру сообщаютъ условія — не правда ли, и покупатели являются.
— Но, — продолжалъ онъ, — давайте назначимъ болѣе высокую цѣну.
И прибавилъ рѣшительнымъ тономъ: — Это и намъ дастъ возможность поторговаться между собой.
Учитель взглянулъ на него, и брови его внезапно задрожали. — Вы ошибаетесь, — сказалъ онъ, — я не позволю съ собой торговаться.
— Но, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, безпрестанно лавировавшій изъ интонаціи въ интонацію, — должны же вы понять шутку. Разумѣется, этого никогда не случится. Покупатели сами потекутъ къ намъ. Трокадеро не въ состояніи будетъ вмѣстить всѣхъ желающихъ, когда мы тамъ выставимъ для продажи „Германца“ — хотя въ настоящее время дѣла, вообще, неважны…
Клодъ Зорэ оперся своей сжатой въ кулакъ рукой о столъ. — „Германца“ можно будетъ отправить въ Англію, — сказалъ онъ.
— Разумѣется, — отвѣтилъ господинъ Лебланъ, машинально разглядывая зеленое сукно, — его можно будетъ отправить въ Англію… его можно было бы отправить въ Англію…
— Но? — сказалъ Клодъ Зорэ и слово это, какъ пламя гнѣва, ударило въ лицо торговцу картинъ.
— Да, дорогой маэстро, — сказалъ господинъ Лебланъ, растопыривая на столѣ пальцы. — Я поступаю честно, я всегда поступаю честно… Я только думаю, что атмосфера можетъ быть горячей — не правда ли, и атмосфера можетъ быть теплой. Я хочу этимъ сказать, что каждый моментъ, если можно такъ выразится, окружаетъ художника и его имя опредѣленной атмосферой. Одинъ моментъ бываетъ благопріятенъ — не правда ли… а другой…