Вдругъ ему показалось, будто онъ видитъ передъ собой Михаэля — такимъ, какимъ онъ, бывало, сидѣлъ по вечерамъ въ первые годы и читалъ за этимъ самымъ столомъ, наклонившись при лампѣ, цѣлыми часами не мѣняя положенія.
„Михаэль“, звалъ онъ его, бывало.
Михаэль едва шевелился: „Ну“.
„Ты все читаешь“.
„Да“.
„Ну къ чему?“
„Да-а“.
„Ну къ чему?“ повторялъ онъ вопросъ.
И Михаэль глядѣлъ на него и отвѣчалъ: „Долженъ же я знать все — все то, о чемъ вы разговариваете“.
И онъ продолжалъ читать, запустивъ руки въ волосы, какъ мальчикъ, читающій „Трехъ мушкетеровъ“.
Выраженіе лица учителя измѣнилось.
„А вѣдь онъ былъ очень прилеженъ въ первые годы; онъ многому научился… многому; онъ былъ работоспособный; Монтьё всегда это утверждалъ“.
Учитель тяжело вздохнулъ: „Да, работоспособностью онъ обладалъ. Но быть-можетъ онъ и теперь работалъ — быть-можетъ онъ что-нибудь писалъ. Ему надо сперва посмотрѣть — не написалъ ли онъ чего-нибудь“.
Учитель облокотился о край стола, словно онъ усталъ послѣ долгихъ, долгихъ странствій.
Онъ опустился въ свое кресло, руки его свѣсились какъ плети; онъ вспоминалъ минувшіе годы — когда за этимъ столомъ сидѣлъ Михаэль и вырѣзалъ его „славу“ изъ всѣхъ газетъ міра, работая ножницами и клеемъ, читая вслухъ и приводя въ порядокъ свои безконечныя „Scrap Books“.
Куда онѣ могли дѣться? Вѣроятно лежатъ гдѣ-нибудь на этихъ полкахъ. Онѣ были въ красныхъ переплетахъ, онъ это помнитъ.
Клодъ Зорэ всталъ и подошелъ къ книжнымъ полкамъ: совершенно вѣрно, вотъ онѣ стоятъ, уставленныя въ рядъ. Одиннадцать штукъ… Учитель вытащилъ томъ и раскрылъ книгу: гм… то были критическіе отзывы за лѣто, когда онъ выставлялся въ Лондонѣ… Да: — какъ, бывало, Михаэль радовался всему этому.
Учитель принялся читать. Самъ онъ никогда не читалъ ихъ — этихъ панегириковъ.
„А все-таки встрѣчались люди (Клодъ Зорэ сѣлъ и продолжалъ читать), люди, разсуждавшіе сознательно, разгадавшіе его по настоящему… люди, уловившіе истинный смыслъ…
Клодъ Зорэ продолжалъ перелистывать книгу и слезы заблестѣли на его странно потухшихъ старческихъ глазахъ, прикованныхъ къ строкамъ книги: „Въ современномъ искусствѣ, Клодъ Зорэ стоитъ особнякомъ, гордымъ и одинокимъ, и въ борьбѣ за великую красоту у него только одинъ соратникъ: его геній“.
Слезы текли по желтымъ щекамъ учителя, какъ роса по увядшимъ листьямъ; онъ продолжалъ читать. Но вдругъ онъ всталъ и отодвинулъ отъ себя книгу.
То былъ Жакъ, доложившій, что ванна готова.
— Благодарю, — сказалъ учитель, отвернувшись лицомъ, и когда Жакъ вышелъ, онъ снова поставилъ книгу на мѣсто. Онъ отправился въ спальню, раздѣлся и отворилъ дверь въ ванную комнату. Спустившись по тремъ ступенькамъ, онъ легъ и растянулся въ теплой водѣ. Ему казалось, что ванна смягчаетъ какую-то боль въ его тѣлѣ или освобождаетъ его отъ утомленія, которое онъ чувствовалъ во всѣхъ своихъ членахъ.
Слѣдовало бы писать, не переставая — писать и писать, пока не наступитъ день, когда кисть выпадетъ изъ мертвой руки.
Учитель поднялъ глаза и они упали на мраморный фризъ ванной комнаты. Давно онъ не смотрѣлъ на этотъ фризъ: купающіяся тѣла римлянъ были превосходны. Дюбуа слѣдовало бы держаться своихъ фресокъ. Краски всегда какъ-то умирали подъ его кистью.
Клодъ Зорэ, не отрываясь, глядѣлъ на фризъ Поля Дюбуа.
„Эти римляне перерѣзали себѣ жилы — перерѣзали ножомъ, и кровь стекала въ теплую воду: медленно стекала въ теплую воду“.
Учитель закрылъ глаза.
Своимъ могучимъ тѣломъ онъ походилъ на водяного, подъ зеркальной водной поверхностью.
„И кровь окрашивала воду въ розовый цвѣтъ, который, постепенно, становился темно-краснымъ…“
Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Казалось, будто глазъ его — глазъ художника — любовался этимъ сгущавшимся цвѣтомъ крови.
На работы Михаэля хотѣлось ему взглянуть. Теперь уже, навѣрно, онъ научился писать женщину — всю, цѣликомъ.
Учитель вышелъ изъ ванны и передъ зеркаломъ вытиралъ свое тѣло. Теплыми лохматыми полотенцами онъ растиралъ свои мускулистые члены, и кровь быстрѣе заструилась въ его жилахъ. Ему хотѣлось доказать, что онъ не умеръ, что онъ живъ. Найдется еще свободная стѣна въ Люксенбургѣ, пускай Давидъ одинъ виситъ въ своемъ Луврѣ.