Онъ одѣлся и вошелъ въ гостиную. Остановился на ступеняхъ золоченой лѣстницы, которая вела въ мастерскую, и окинулъ взглядомъ свой большой залъ — измѣряющимъ, взвѣшивающимъ взглядомъ, какимъ крестьянинъ обводитъ свои засѣянныя поля, свои воздѣланныя пашни.
Онъ хотѣлъ пройти дальше, когда Жюль доложилъ, что экипажъ поданъ.
— Хорошо, — отвѣтилъ онъ, и прошелъ черезъ вестибюль, мимо мажордома, на лицѣ котораго дрогнули морщины; онъ кивнулъ кучеру, передъ тѣмъ какъ сѣсть въ экипажъ.
Онъ проѣхалъ черезъ Тюльерійскій дворъ и черезъ мостъ. Спокойно отвѣчалъ на поклоны, когда ему кто-нибудь кланялся. На набережной онъ громко крикнулъ „здравствуйте“ знакомому букинисту, у котораго постоянно покупалъ старыя гравюры, и покатилъ дальше, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи.
Но когда онъ завидѣлъ рѣшетку Михаэлева дома, онъ весь задрожалъ — и выходя, онъ вынужденъ былъ опереться о край экипажа.
Онъ прошелъ черезъ садъ и позвонилъ у запертой двери дома.
Прибѣжалъ молодой слуга: съ такимъ блѣднымъ лицомъ и такой смущенный, что съ трудомъ отперъ дверь.
— Да, это я, — сказалъ учитель.
Онъ вошелъ въ переднюю, гдѣ увидѣлъ „Побѣдителя“ прислоненнымъ къ стѣнѣ, завернутаго въ зеленое сукно: и волна крови ударила ему въ лицо.
Слуга, который чувствовалъ какъ дрожали его колѣни, вздумалъ было взбѣжать по лѣстницѣ.
— Вы останетесь здѣсь, — сказалъ учитель, посмотрѣвъ ему въ лицо.
И слуга остался на мѣстѣ, а учитель, обойдя его, поднялся въ комнаты.
Онъ отворилъ дверь и вошелъ въ гостиную. Онъ переводилъ свой взглядъ съ одной стѣны на другую: словно искалъ картину, о которой впередъ зналъ, что ея не существуетъ. Онъ оглядѣлъ комнату шаха и поднялъ золотое шитье, точно взвѣшивая его въ своей рукѣ. Онъ минуту колебался, остановившись передъ винтовой лѣстницей. Его безжизненный взглядъ упалъ на танцующихъ амуровъ, которые рѣзвились со своими красивыми факелами. Затѣмъ онъ поднялся наверхъ.
Онъ однимъ толчкомъ распахнулъ дверь въ мастерскую и на мгновеніе остановился на порогѣ, сверкавшаго какъ солнце, великолѣпнаго покоя.
И онъ вошелъ, и спокойно, какъ оцѣнщикъ на аукціонѣ, началъ осматривать одинъ за другимъ наброски на стѣнахъ; и онъ осмотрѣлъ всѣ знакомые ему наброски.
Онъ не нашелъ между ними новыхъ.
Ни одного.
Но онъ продолжалъ искать.
По стѣнамъ, за занавѣсками, за нормандскими сундучками онъ искалъ этюды Пуаси, Сэнъ-Жермена, Версаля. Онъ хотѣлъ найти хоть одинъ-единственный этюдъ изъ тѣхъ мѣстностей, о которыхъ Михаэль говорилъ, что онъ тамъ пишетъ этюды.
Онъ не нашелъ ни одного.
Стало-быть Михаэль говорилъ неправду.
Какъ сраженный рыцарь, съ трудомъ плетущійся въ своемъ вооруженіи, Клодъ Зорэ медленно переходилъ отъ мольберта къ мольберту и останавливался передъ почти чистыми подрамками, до которыхъ, повидимому, и не дотрагивались кистью.
Но внезапно онъ сорвалъ съ гвоздя палитру и принялся рыться своимъ большимъ пальцемъ въ пыли красокъ: точно бередилъ открытую рану, отъ которой страдало его собственное тѣло.
Рука его неожиданно коснулась ручки кардинальскаго кресла и онъ сѣлъ. Его правая рука упала ему на колѣно — точно она выронила посохъ.
Онъ поднялъ свою опущенную голову и посмотрѣлъ кругомъ какъ на пепелище — и изъ груди его вырвались надтреснутые стоны, походившіе на жалобный визгъ собаки.
Потомъ онъ всталъ, и его тяжелый взглядъ упалъ на кресло, на которомъ онъ сидѣлъ.
И тамъ, на золотой рѣзбѣ спинки, онъ увидѣлъ нѣсколько длинныхъ свѣтлыхъ волосъ; и въ дикой злобѣ, обуявшей все его существо, извергая изъ сдавленнаго горла кабацкія ругательства, онъ одинъ за другимъ вырывалъ эти волосы, и каждый изъ нихъ осыпалъ площадной бранью, бранью своей мужицкой родины.
И въ дикомъ неистовствѣ онъ бросился на вѣчнаго пѣвца, на „Флорентинца“ и схватилъ его за горло, словно собирался сдавить его поющую бронзовую шею.
Но внезапно, приведенный въ себя прикосновеніемъ холодной бронзы, онъ выпрямился и пошелъ дальше.
Онъ отворилъ дверь въ спальню и увидѣлъ покрытую шелковымъ одѣяломъ кровать, а въ гардеробной — висѣвшія на вѣшалкѣ нижнія юбки княгини Цамиковой; онъ позвонилъ.
Вошелъ слуга со странно пригнутой головой, словно онъ ждалъ удара по плечу.
— Принеси сюда „Побѣдителя“, — сказалъ учитель, стоявшій возлѣ кровати Михаэля.
— Слушаю, маэстро.
— Пускай кучеръ поможетъ.
— Слушаю, маэстро.
— И принеси лѣстницу.
— Слушаю, маэстро, — отвѣчалъ лакей, у котораго двоилось передъ глазами.
Учитель остался дожидаться, не сходя съ мѣста.