Они вошли, втаскивая громадную картину.
— Теперь лѣстницу, — сказалъ учитель, который все еще не сходилъ съ мѣста.
Они дрожащими руками принесли лѣстницу.
— Тамъ она должна висѣть, — сказалъ учитель и поднялъ руку, указывая на мѣсто надъ кроватью.
— Есть у васъ гвозди?
— Да, маэстро.
— А молотокъ?
— Да, маэстро.
— Отлично.
Учитель все еще стоялъ, не шевелясь.
Слуга взобрался на лѣстницу. Но молотокъ въ его дрожащей рукѣ не попадалъ по гвоздю.
Учитель стоялъ все на томъ же самомъ мѣстѣ.
— Что ты вертишь молоткомъ? — сказалъ онъ, — ударь какъ-слѣдуетъ.
Слуга ударилъ.
Но онъ попалъ на дерево въ стѣнѣ, и ударъ прозвучалъ такъ глухо, точно пришелся по крышкѣ.
— Ударь какъ-слѣдуетъ.
— Слушаю, маэстро, — и молотокъ опять ударилъ возлѣ гвоздя.
— Пусти, я самъ, — сказалъ учитель. — Дай сюда молотокъ.
И онъ взобрался на лѣстницу и вбилъ гвоздь: какъ-будто заколачивалъ его въ бревно.
— Вотъ такъ, — сказалъ онъ и спустился съ лѣстницы. — Повѣсьте картину.
Они повѣсили ее и спустились внизъ, въ то время какъ учитель, не шевелясь, стоялъ возлѣ кровати.
— Отлично, — сказалъ онъ, — теперь она виситъ на мѣстѣ.
И обратившись къ кучеру, онъ сказалъ: Поѣдемъ домой, Денисъ.
Учитель прошелъ черезъ комнаты и вернулся къ своему экипажу.
Снова проѣзжалъ онъ по набережной, высоко выпрямившись на своемъ сидѣніи, облокотившись руками о край экипажа. Ученики, возвращавшіеся изъ школъ живописи, привѣтствовали его, снимая шляпы.
Такъ онъ доѣхалъ до моста, гдѣ Клодъ Зорэ повернулъ голову: въ проѣзжавшей мимо него каретѣ, за окномъ, въ нѣсколькихъ метрахъ отъ себя, онъ увидѣлъ господина де-Монтьё, наклонившагося надъ фру Адельскіольдъ и державшаго ея руку въ своей рукѣ.
Въ первый моментъ онъ не понялъ — онъ, слышавшій разговоры, и тѣмъ не менѣе не слышавшій ихъ.
Затѣмъ онъ поднялся: стоя въ своемъ экипажѣ, со сжатыми кулаками, онъ безжизненнымъ взглядомъ слѣдилъ за удалявшейся каретой господина Монтьё, — съ раскрытыми губами, словно на нихъ замерли проклятія.
И вновь садясь, онъ заговорилъ, глянувъ въ прозрачную лазурь (какъ-будто его глухой и нестерпимой боли не хватало воздуха, какъ-будто ему было необходимо на чемъ-нибудь сорвать свой гнѣвъ), заговорилъ такъ громко, что грохотъ экипажа не въ силахъ былъ заглушить его голоса, — извергая потокъ площадной брани на Монтьё и на его возлюбленную, на его любовницу.
Онъ проѣзжалъ Тюльерійскимъ дворомъ, и онъ внезапно опять успокоился, точно на него подѣйствовали каменныя спокойныя громады дворцовъ.
Онъ пріѣхалъ домой и въ вестибюлѣ привѣтливо кивнулъ мажордому.
— Пусть накрываютъ, — сказалъ онъ и поднялся наверхъ.
Мажордомъ доложилъ, что обѣдъ готовъ, и учитель сѣлъ за столъ. Мажордомъ самъ прислуживалъ, самъ вносилъ и выносилъ блюда. Учитель ѣлъ, какъ человѣкъ, голодавшій въ продолженіе двадцати четырехъ часовъ.
— Принеси побольше вина, — сказалъ онъ.
— Слушаю, маэстро.
Мажордомъ принесъ еще бутылку; учитель наполнялъ свой стаканъ и пилъ — пилъ, какъ человѣкъ, который думаетъ не о вкусѣ вина, а только о томъ, какъ бы его побольше выпить, а мажордомъ, испуганный, смущенный, изъ угла наблюдалъ за его лицомъ.
Учитель всталъ изъ-за стола.
Онъ медленно поднялся по лѣстницѣ въ мастерскую и еще выше: тамъ онъ отворилъ дверь на балконъ.
Высоко закинувъ голову, онъ обвелъ взглядомъ Тюльерійскій садъ. На статуи, на деревья, на фонари — легли тяжелые сѣрые туманы, послѣ жаркаго дня подымавшіеся отъ раскаленной почвы и сливавшіеся съ заревомъ заката, который уже блестѣлъ на крышахъ Лувра.
Учитель скрестилъ руки.
Его взглядъ былъ устремленъ на контуры каменныхъ великановъ, дрожавшихъ въ атмосферѣ душныхъ сумерекъ, и линіи Лувра словно колебались въ раскаленномъ воздухѣ.
Учитель все еще стоялъ неподвижно. Его сѣдѣющая борода свѣтилась въ темнотѣ.
Потомъ онъ вошелъ въ комнаты.
На лѣстницѣ онъ чуть не упалъ; онъ взмахнулъ руками, инстинктивно стараясь за что-нибудь удержаться. Казалось, будто всѣ жилы, всѣ суставы его тѣла причиняли ему боль, мучили его. Онъ съ трудомъ спустился по своей лѣстницѣ, какъ-будто на его плечахъ лежала тяжесть. И въ мозгу его было пусто, словно въ немъ исчезли всѣ мысли — всѣ кромѣ одной: пускай онъ забудетъ. Пускай онъ будетъ мертвымъ для самого себя, мертвымъ и забытымъ.
Онъ вошелъ въ свою спальню и раздѣлся.
Онъ налилъ въ стаканъ бѣлаго соннаго эликсира и выпилъ. Но боль, сжигавшая его сердце, казалось, высыпала наружу и покрыла сыпью его гигантское тѣло, — и такъ его мучила, точно его кололи булавками.
Въ полуснѣ онъ снова поднялся, снова наполнилъ стаканъ и выпилъ его залпомъ, какъ человѣкъ, котораго мучаетъ жажда.