Въ эту ночь онъ двѣнадцать часовъ проспалъ мучительнымъ сномъ. Когда онъ проснулся, тѣло его было точно разбито, но сознаніе было ясно.
— Приготовь мнѣ ванну, — и пока мажордомъ приготовлялъ ванну, онъ читалъ газеты, присѣвъ на кровати.
Онъ вошелъ въ ванную комнату и легъ въ бассейнъ. Выйдя оттуда, онъ сѣлъ передъ зеркаломъ и усталой рукой, охваченный жгучей болью, онъ принялся возстанавливать маску Клода Зорэ.
Онъ вышелъ совершенно одѣтымъ и направился наверхъ, въ свою мастерскую. Онъ перелистывалъ старыя гравюры: такъ проходили часы.
За обѣдомъ онъ спросилъ: — Чарльсъ Свитъ приходилъ сегодня?
— Да, — отвѣчалъ мажордомъ.
— Почему ты его не попросилъ войти?
Мажордомъ не отвѣчалъ.
— Гм… — проговорилъ учитель, — можетъ-быть такъ лучше. Того — чего онъ не видѣлъ, онъ не можетъ описать.
Ночью онъ спалъ очень мало. Онъ пролежалъ до утра съ раскрытыми сіявшими глазами. Точно боевыя колесницы: — вернулись мысли въ его могучій мозгъ. Онъ рано позвонилъ.
— Я буду работать, — сказалъ онъ и пошелъ принять ванну.
Жакъ помогалъ ему. Внезапно учитель, сіяя глазами, хлопнулъ его по плечу.
— Жакъ, — сказалъ онъ, — быть-можетъ я еще сдѣлаюсь художникомъ.
— А развѣ вы не художникъ, учитель.
— Нѣтъ, старина, пока еще нѣтъ.
Клодъ Зорэ хотѣлъ было уйти. Но внезапно онъ обернулся и пожалъ руку мажордома.
— Спасибо, другъ мой, — сказалъ онъ и вышелъ изъ комнаты.
И высоко выпрямившись, плавной походкой — такою же, какой его предки-крестьяне въ мартовскій день отправлялись на первую полевую работу, онъ прошелъ черезъ свой домъ и поднялся въ мастерскую.
Стоя на нижней ступенькѣ лѣстницы, мажордомъ слушалъ, какъ наверху, у себя, учитель натягивалъ свой подрамокъ.
Къ обѣду онъ сошелъ внизъ. Онъ молчалъ въ то время, когда Жюль подавалъ блюда.
— Зажги свѣтъ въ библіотекѣ, — сказалъ онъ, отодвигая стулъ.
Мажордомъ увидѣлъ его читающимъ толстую библію.
До самой ночи онъ сидѣлъ въ библіотекѣ и читалъ. Его могучая борода свисала на страницы книги Исаіи.
Утромъ Жакъ спросилъ: — Принимать кого-нибудь?
— Нѣтъ, никого. Я желаю имѣть покой, — отвѣчалъ учитель.
Мажордомъ было открылъ губы, собираясь что-то спросить, но снова сомкнулъ ихъ.
Учитель повернулъ голову и спросилъ машинально: — Михаэль уѣхалъ?
Это было въ первый разъ, когда онъ произнесъ его имя.
Мажордомъ тихо отвѣчалъ: — Не знаю.
Учитель пошелъ къ двери.
— Пусть для господина Михаэля поставятъ приборъ, — сказалъ онъ и направился въ свою мастерскую.
Дни протекали, становились недѣлями. Учитель все такъ же являлся къ своимъ одинокимъ трапезамъ. На лицѣ его появились борозды, какъ на пашнѣ, но плечи были прямы. Раздвижныя двери его мастерской стояли запертыми и никто не смѣлъ ихъ отпирать.
Мажордомъ осторожно прокрадывался къ верхней ступенькѣ лѣстницы. За дверью раздавались шаги учителя. Вотъ онъ заговорилъ — громко заговорилъ.
Мажордомъ осторожно поднялся на послѣднюю ступеньку.
Да, онъ говорилъ, онъ громко восклицалъ.
Въ испугѣ, Жакъ приложилъ ухо къ щели раздвижной двери, чтобы разслышать слова. Вотъ онъ замолкъ. Вотъ онъ ходитъ взадъ и впередъ. Вотъ онъ снова заговорилъ: „О если бы Ты въ преисподней сокрылъ меня и укрывалъ меня, пока пройдетъ гнѣвъ Твой, положилъ мнѣ срокъ и потомъ вспомнилъ обо мнѣ!“
Голова мажордома приникла къ двери (онъ самъ этого не замѣтилъ), а изнутри вновь раздался голосъ учителя: „Погибни день, въ который я родился, и ночь, въ которую сказано: зачался человѣкъ! День тотъ да будетъ тьмою; да не взыщетъ его Богъ свыше, и да не возсіяетъ надъ нимъ свѣтъ. О! ночь та — да будетъ она безлюдна; да не войдетъ въ нее веселіе! Да померкнутъ звѣзды разсвѣта ея“.
Учитель говорилъ все громче и громче, словно онъ подчинялъ и мозгъ свой, и свою зрительную силу этимъ мощнымъ жалобамъ библіи, словно онъ наполнялъ и душу свою, и сѣть своихъ нервовъ, и все существо свое этой скорбью изъ Ветхаго Завѣта, чтобы увидѣть его, это послѣднее отчаяніе, увидѣть своими собственными глазами: „Для чего я не умеръ, выходя изъ утробы? Зачѣмъ приняли меня колѣна? Зачѣмъ было мнѣ сосать сосцы? Теперь бы лежалъ я и почивалъ; спалъ бы, и мнѣ было бы покойно“.
Мажордомъ ухватился за перила, чтобы удержаться на ногахъ. И въ то время, когда онъ сбѣгалъ съ лѣстницы, причемъ у него дважды подкашивались колѣна, онъ продолжалъ еще слышать голосъ учителя, громко доносившійся сквозь запертую дверь: „На что данъ страдальцу свѣтъ и жизнь огорченнымъ душою, которые ждутъ смерти? Чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мнѣ.
Мажордомъ все еще прислушивался, облокотившись о перила на нижней ступенькѣ. Но вдругъ онъ побѣжалъ — побѣжалъ черезъ гостиную, а оттуда черезъ дверь, внизъ, въ переднюю, гдѣ сидѣлъ Жюль.