— Михаэль…
— Да, да, знаю я тебя, — продолжалъ Михаэль, и глаза его сдѣлались зелеными, а слова его разили какъ удары, — знаю я тебя, и тебя, и твою веселость, въ которую ты кутаешься какъ въ халатъ, ибо находишь, что даже не стоитъ труда высказывать другому свое презрѣніе. И все же удары хлыста — ты это знаешь — не были бы столь жестоки, какъ твоя веселость. А знаешь, на кого ты похожъ, когда ты смѣешься? На каменнаго бога, который смѣется надъ нами, жалкими существами.
И я вынужденъ это терпѣть, ибо ты имѣешь право презирать меня.
Не спрашивая, не заговаривая, не понимая и даже не стараясь понять, ты низвергаешь презрѣніе съ высоты своего генія.
Учитель произнесъ, едва шевельнувъ губами: — Кого я презираю?
Михаэль засмѣялся: — Взойди на свою высоту и посмотри, кого ты не презираешь. Знаю я тебя — и тебя и твою дружбу. Ты считаешь себя въ правѣ оскорблять на каждомъ словѣ, которое ты произносишь. Но стоитъ другу оскорбить тебя, хотя бы только взглядомъ, и ты изгоняешь его изъ своей жизни, безъ дальнихъ словъ и разговоровъ — на улицу, какъ бродягу. Онъ имѣлъ честь служить фигурой въ твоей жизни. Онъ лишенъ этой чести. Онъ можетъ уходить. У тебя не могутъ порваться никакія узы, ибо ты никогда не имѣлъ ихъ.
И что же это за друзья, которые у тебя остались? Адельскіольдъ, котораго ты презираешь какъ дурака, и Свитъ, господинъ Чарльсъ Свитъ, съ которымъ ты разговариваешь такъ, словно произносишь слова въ фонографъ вѣчности, который долженъ ихъ увѣковѣчить на своихъ валикахъ. Да, когда-нибудь, когда тебѣ придется умирать, ты продиктуешь ему свою послѣднюю волю и ты пожмешь ему руку, и не подаришь ему ни одной своей мысли, и будешь думать только объ о д н о м ъ, какъ умираетъ Клодъ Зорэ. Вотъ въ чемъ заключается твоя дружба — и вотъ твои друзья.
Учитель закрылъ свои глаза: — Ты давно это зналъ? — сказалъ онъ, и слова его трудно было разобрать.
— О, — воскликнулъ Михаэль, — еще бы! Я знаю тебя, Клодъ Зорэ, и тебя и твое сердце. Сердце господина Клода Зорэ (казалось, словно неслышныя рыданія содрогали все тѣло Михаэля). Ты могъ бы убить меня… и ты м о ж е ш ь убить, и душу и тѣло, однимъ только словомъ — ты въ состояніи убить меня и болѣе не помнить обо мнѣ, а только заколотить крышку надъ новымъ трупомъ. И ты зашагаешь дальше и будешь любезенъ, — ибо это удобнѣе всего, и будешь сострадателенъ отъ равнодушія, и будешь называться в е л и к и м ъ с е р д ц е м ъ и с к у с с т в а, за то что каждые пять лѣтъ разыгрываешь съ благотворительной цѣлью одну изъ своихъ картинъ. Я всегда былъ для тебя только предметомъ, годнымъ для живописи.
Клодъ Зорэ раскрылъ глаза. Руки его, которыя сдѣлались бѣлыми, точно онѣ похолодѣли, ухватились за край стола: — Ты такъ думаешь? — сказалъ онъ и Михаэль потупилъ глаза подъ его взглядомъ. Но вскорѣ онъ прибавилъ: — Послѣ этого я никогда больше не буду возражать тебѣ, Михаэль.
Мажордомъ явился съ десертомъ, и на глазахъ Жака, которому, конечно, все было извѣстно, они продолжали ѣсть такъ же спокойно, какъ если бы они сидѣли въ ресторанѣ около Opéra, среди своихъ знакомыхъ. И
они не разговаривали, — когда пили кофе въ большой гостиной.
Михаэль поднялся.
— Прощай, — сказалъ онъ.
— До свиданія, — отвѣтилъ учитель, оставаясь въ своемъ креслѣ.
Когда вошелъ мажордомъ, чтобы убрать чашки, онъ засталъ учителя ходившимъ по комнатѣ и останавливающимъ всѣ часы: — Тутъ теперь должно быть тихо, сказалъ онъ, — ибо тутъ теперь будутъ работать.
Онъ усѣлся за столъ передъ раскрытой библіей, и внезапно взглянулъ на Жака и сказалъ, а мажордомъ посмотрѣлъ на него и не понялъ его словъ: — Быть-можетъ и э т о было необходимо.
Онъ снова опустилъ голову и погрузился въ книгу Іова: „И отошелъ сатана отъ лица Господня и поразилъ Іова проказою лютою отъ подошвы ноги его по самое темя его. И взялъ себѣ Іовъ черепицу, чтобы оскоблить себя ею, и сѣлъ въ пепелъ“.
Въ одиннадцать часовъ учитель позвонилъ и пошелъ въ свою спальню. Явился мажордомъ и помогъ ему раздѣться.
— Теперь я его увидѣлъ, — сказалъ учитель.
— Кого, маэстро? — спросилъ Жакъ.
— Іова, — отвѣтилъ учитель — и мажордомъ его не понялъ.
20.
Прошло три мѣсяца.
Учитель работалъ, не отдыхая.
Послѣ обѣда являлся Адельскіольдъ и дожидался въ передней, какъ собака, которая ждетъ передъ дверью. Учитель сходилъ внизъ и они ѣздили на зимніе бульвары, плечо къ плечу, молча, но все же вмѣстѣ.
— Прощай, Зорэ, — говорилъ Адельскіольдъ, когда выходилъ изъ экипажа, и, согнувшись, какъ онъ это привыкъ дѣлать въ послѣднее время, онъ отправлялся домой.
Учитель завтракалъ и обѣдалъ въ своей мастерской.