Адельскіольдъ остановился при звукѣ ея голоса. Онъ упалъ въ кресло, скрытое за двумя пальмами, и зарыдалъ какъ человѣкъ, который знаетъ все и, тѣмъ не менѣе, не можетъ постичь.
Но вотъ онъ поднялся и, казалось, будто его пріободрила солдатская кровь его націи, или будто она вернула ему способность размышлять. Только видъ ея тѣла причинялъ ему страданіе. Онъ проговорилъ въ пространство: — Я уѣду.
И онъ продолжалъ стоять, развивая свои сокровенныя мысли, устраивая все какъ-слѣдуетъ, согласно своимъ понятіямъ, понятіямъ солдатскаго сына, пока онъ снова не сказалъ: — И завтра ты будешь принимать, такъ же какъ обыкновенно.
Онъ тяжело вздохнулъ, точно легкимъ его не хватало воздуха.
— А въ пятницу ты пойдешь къ Клоду Зорэ на выставку, и извинишься за меня: скажешь, что я боленъ.
Фру Адельскiольдъ сидѣла на кушеткѣ, облокотившись о край ея, словно желая прислонить свое стройное тѣло. Съ закрытыми глазами она походила на мертвую.
Адельскіольдъ произнесъ въ томъ же тонѣ, что и раньше: — Прости меня за все.
Фру Адельскіольдъ раскрыла губы; покачивая своими скрещенными на груди руками, она дважды произнесла имя Адельскіольда.
— Александръ, Александръ! — тихо, почти беззвучно.
Но Адельскіольдъ, мозгъ котораго вмѣщалъ только одну, единственную, мысль, отъ которой онъ не въ силахъ былъ оторваться, направился къ двери, точно растворившейся подъ его взглядомъ — и вышелъ.
23.
Когда учитель вошелъ въ переднюю, онъ спросилъ, проведя рукой по своему лбу: — Приходилъ сюда господинъ Михаэль?
— Да, — отвѣчалъ мажордомъ, — каждый день.
Клодъ Зорэ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ.
— Былъ онъ наверху, въ мастерской? — спросилъ онъ.
— Да, маэстро.
И отвернувъ окрасившееся румянцемъ лицо, Клодъ Зорэ спросилъ: — Говорилъ онъ что-нибудь о моихъ картинахъ?
У мажордома дрогнули губы.
— Господинъ Михаэль больше не разговариваетъ съ нами.
И учитель прошелъ къ себѣ.
24.
Учитель стоявшій въ гостиной у подножья лѣстницы, протягивалъ руку каждому изъ своихъ гостей. Онъ сдѣлалъ два шага навстрѣчу вдовствующей герцогини де-Монтьё.
Взявъ подъ руку Клода Зорэ, она поспѣшно проговорила: — Вы не видали моего сына?
И учитель отвѣчалъ, причемъ въ его голосѣ, казалось, прозвучало такое же безпокойство: — Нѣтъ, пока нѣтъ.
И онъ тутъ же прибавилъ: — Но, вѣроятно, онъ скоро придетъ.
Они съ трудомъ могли пройти по лѣстницѣ, гдѣ шелковые шлейфы дамъ пестрымъ потокомъ сливались другъ съ другомъ, и гдѣ мужчины, стараясь дать дорогу, еще болѣе увеличивали толкотню.
Всѣ разговаривали: и наверху и внизу, кивали и кланялись; французскій языкъ пѣвучей волной заглушалъ всѣ остальныя нарѣчія и навстрѣчу имъ, изъ дверей мастерской,
донесся колеблющійся гулъ, похожій на отдаленный гулъ гимна.
На лѣстницѣ ихъ встрѣтилъ Чарльсъ Свитъ, блѣдный, взволнованный, какъ на своихъ собственныхъ лекціяхъ въ Сорбоннѣ; протиснувшись впередъ, онъ сказалъ, не замѣчая герцогини: — Клодъ, Клодъ, ты все свершилъ. — И своей лѣвой рукой онъ крѣпко стиснулъ руку учителя.
Фру Моргенстіернё, постоянно разговаривавшая тономъ выше другихъ, крикнула съ лѣстницы секретарю австрійскаго посольства: — Послушайте, куда дѣвался Толь? Ровно въ два часа онъ долженъ былъ ждать меня въ вестибюлѣ.
И завидѣвъ внезапно Клода Зорэ, который повернулъ голову, она сказала: точно выпаливъ: — Смотрите, вонъ маэстро.
Взгляды всѣхъ мгновенно повернулись на Клода Зорэ, а толпа сжалась, чтобы дать возможность пройти въ мастерскую — ему и герцогинѣ. На порогѣ стояли двѣ американки, передъ обѣдомъ уже нацѣпившія свои брилліанты; онѣ протѣснились впередъ, загородивъ собою дверь въ мастерскую и своими маленькими аппаратами, скрытыми въ кружевахъ у таліи, сфотографировали Клода Зорэ и герцогиню.
Учитель вошелъ въ свою мастерскую, и въ то время когда онъ отвѣшивалъ поклонъ герцогинѣ и всѣ тянулись взглянуть на него, — въ помѣщеніи на секунду воцарилась тишина; но вотъ изъ трехъ сотъ глотокъ вырвался одинъ сплошной крикъ „виватъ“, ширившійся какъ нарастаніе тріумфа Клода Зорэ.
Учитель наклонилъ голову, но такъ мало, что это едва было замѣтно. Только сердце его громко и неравномѣрно билось въ его груди.
Снова раздались крики „виватъ“, и толпа хлынула къ трибунѣ, откуда надлежало смотрѣть на картины; два репортера, прислонившіе свои записныя книжки къ доскамъ эстрады, заносили имена.
Господинъ Лебланъ, сновавшій всюду съ выраженіемъ почти робкаго подобострастія, чуть не наскочилъ на представителей прессы: — Не правда ли, не правда ли, вотъ сюрпризъ. Прямо чудовищный сюрпризъ.