— Но, — прибавилъ онъ, — Клодъ Зорэ преподнесетъ намъ еще много сюрпризовъ — пока, и выраженіе его лица внезапно измѣнилось, пока въ одинъ прекрасный день онъ не сойдетъ съ ума.
Клодъ Зорэ прошелъ мимо двухъ бельгійскихъ художниковъ, погруженныхъ въ созерцаніе „Іова“; казалось, они взирали на алтарь.
И не узнавая того, кто написалъ его, они повторяли безпрестанно: „Откуда у него эти изжелто-сѣрыя краски, откуда у него эти краски, которыми онъ его написалъ?“
Герцогиня де-Монтьё остановилась передъ австрійскимъ министромъ и послѣ привѣтствія она спросила — и взглядъ ея все время скользилъ по залу: — Не видали ли вы моего сына? Я прямо не могу понять, куда онъ запропалъ.
— Нѣтъ, я его не видѣлъ, — сказалъ министръ, отвѣшивая поклонъ госпожѣ де-Монтьё: такъ, словно онъ кланялся женщинѣ, владычествовавшей надъ Франціей.
И повернувшись къ картинамъ учителя, министръ прибавилъ: — Герцогиня, геній Франціи остается непревзойденнымъ.
Госпожа де-Монтьё устремила свой взглядъ на „Іова“, который, казалось, зашевелился подъ своимъ платкомъ; и она сказала такъ, словно голосъ отказывался ей служить: — Да, Виндишгрецъ, это ужасно.
Министръ, у котораго на глазахъ умирала его собственная семья, продолжалъ смотрѣть на картину: — Этотъ платокъ, — сказалъ онъ, — прикрываетъ человѣка, который все потерялъ.
Госпожу де-Монтьё охватила дрожь: — Да, — произнесла она едва слышно. Она все еще продолжала стоять возлѣ министра, съ глазами, устремленными на „Іова“; ея вдовья вуаль окутывала ее какъ плащъ.
Всѣ кругомъ разговаривали, и всѣ нарѣчія сливались другъ съ другомъ.
Двое венгерцевъ остановились передъ Исаіемъ, жестикулировали руками, говорили о Мункаччи и о его „Христосъ передъ Пилатомъ“, а двѣ дамы въ это время добрались до балюстрады и съ полуоткрытыми губами, за обшитыми блесткой вуалями, любовались прекрасными формами „Истины“.
Скандинавцы стояли посрединѣ зала, среди нихъ громче всѣхъ говорили норвежцы, наполняя залу своими звонкими голосами. Фру Моргенстіернё, которая въ своемъ расшитомъ золотомъ лифѣ, казалась выше почти всѣхъ мужчинъ, проговорила смѣясь: — Да, господа, мы, остальные, можемъ сложить свои кисти.
А одинъ датчанинъ, жиденькая бородка котораго напоминала выдернутыя нити нервовъ, замѣтилъ, сжимая свои похолодѣвшія отъ волненія руки: — Этотъ человѣкъ превзошелъ теперь самого себя.
Фру Моргенстіернё повернула голову, и взглядъ ея упалъ на фру Адельскіольдъ, вошедшую подъ руку съ секретаремъ австрійскаго посольства.
— Вотъ фру Адельскіольдъ, — сказала она, сдѣлавъ ей навстрѣчу нѣсколько шаговъ.
Фру Адельскіольдъ поклонилась сѣверянамъ, какъ-то странно нагибая голову, автоматически какъ кланяются изъ своихъ экипажей лица королевскаго дома. Фру Моргенстіернё спросила ее: — Вы не видали графа Толь?
— Нѣтъ, я его не видѣла, — отвѣтила фру Адельскіольдъ; и протянувъ Фру Моргенстіернё свою руку, она прошла дальше подъ руку съ австрійцемъ.
Какъ только она ушла, маленькій датчанинъ, все время облизывавшій себѣ губы, замѣтилъ: — Да гдѣ же сегодня Адельскіольдъ?
— Совершенно вѣрно, гдѣ же Адельскіольдъ? — подхватили другіе, громко выкрикивая его фамилію.
— Да не кричите же такъ, — сказала фру Моргенстіернё, схвативъ одного изъ нихъ за руку.
И въ то же мгновеніе ее пронзила мысль: вчера его также не было дома — вчера, въ пріемный день, его не было.
И она сдѣлала нѣсколько шаговъ, точно собираясь послѣдовать за фру Алисой — и снова остановилась, съ растеряннымъ вглядомъ обращаясь къ молодому бергенцу: — Здѣсь вы можете познакомиться со всѣмъ Парижемъ.
Фру Адельскіольдъ подошла къ княгинѣ Заганъ, которая, прервавъ свой разговоръ съ секретаремъ посольства, внезапно обратилась къ ней съ улыбкой, едва скользнувшей по ея губамъ: — А гдѣ же господинъ де-Монтьё? Его мать только-что спрашивала о немъ.
Княгиня продолжала смотрѣть на фру Адельскіольдъ, которая спросила улыбаясь: — Герцогиня дѣйствительно пріѣхала изъ Версаля? Это, вѣроятно, очень обрадовало маэстро.
И повернувъ голову на „Іова“ и взглянувъ на него такими глазами, которые, какъ у слѣпого, уже не способны были видѣть, она сказала: — Что за чудесныя краски!
Къ ней подошелъ Чарльсъ Свитъ — раскланивавшійся направо и налѣво, задыхавшійся отъ тріумфа, точно это была его собственная побѣда: — Не хотите ли вы подняться на трибуну? — сказалъ онъ и провелъ дамъ черезъ толпу.
Фру Моргенстіернё неподвижно стояла въ группѣ скандинавцевъ, не отрывая своего взгляда отъ шеи фру Адельскіольдъ.
Тѣснота увеличивалась и нарѣчія всего міра сплетались въ жаркомъ воздухѣ мастерской.