Внезапно она повернула къ нему свое озаренное лицо: — Любовь, — сказала она, улыбнувшись, — это великій промывальщикъ золота.
Михаэль нагнулся надъ развернутой газетой и пряди черныхъ волосъ, заслоняющей тучей, спадали ему на лобъ.
И смущеніе его, и его тайное чувство раскаянія, и его жгучая ненависть противъ тѣхъ, кто ею обладалъ: до него и съ нимъ, — все это внезапно, въ безсмысленно дикой злобѣ излилось на учителя — на него, „воскресшаго изъ мертвыхъ“, на него, на генія — его „благодѣтеля“, на него, которому Люція предложила себя — на учителя, у ч и т е л я, Клода Зорэ.
Онъ не сказалъ ни слова.
Онъ даже не сознавалъ, что продолжалъ читать развернутую газету, буквы которой казались ему необыкновенно большими, какими онѣ всегда кажутся человѣку, читающему сквозь слезы.
„Съ точки зрѣнія техники, самое замѣчательное — это воздухъ въ картинѣ „Іовъ“. Не пейзажистъ не создавалъ еще въ этой области ничего подобнаго.
Михаэль машинально читалъ дальше, читалъ списокъ именъ присутствовавшихъ гостей: Да, всѣ были налицо — и герцоги, и послы великихъ державъ… и господинъ Лебланъ…
Княгиня Цамикова молчала, пока Михаэль читалъ. Потомъ она проговорила, глядя въ пространство: — Теперь мы уже знаемъ: императоръ намъ не поможетъ.
Михаэль поднялъ голову (онъ думалъ: свои алжирскіе этюды онъ использовалъ для воздуха въ картинѣ „Іовъ“) и онъ отвѣтилъ машинально: — Вотъ какъ, онъ не поможетъ?
И онъ повторилъ: — Императоръ не поможетъ?
— Нѣтъ, — сказала Люція, — сегодня утромъ я получила письмо изъ Петербурга.
Минуту она сидѣла, задумавшись: — Итакъ
(и она засмѣялась), не остается иного выхода, какъ сдѣлаться женою Клода Зорэ.
Точно пламя какое-то ударило въ глаза Михаэлю: — Намъ пора итти, — сказалъ онъ.
Они велѣли принести свое верхнее платье. На улицѣ Михаэль свистнулъ проѣзжавшему фіакру.
И внутри, въ темнотѣ кареты, Михаэль дикими поцѣлуями покрылъ лицо Люціи — какъ цѣлуетъ тотъ, кто связанъ нерасторжимо.
Вдругъ онъ поднялъ голову и сказалъ: — Я пойду къ нему обѣдать.
— Зачѣмъ?
— Надо, — отвѣтилъ Михаэль, лицо котораго сіяло въ темнотѣ кареты.
„Клодъ Зорэ, художникъ скорби — Le Petit Parisien — Клодъ Зорэ…“, раздавалось возлѣ мчавшейся кареты.
26.
Учитель пріѣхалъ домой.
Мажордомъ смотрѣлъ ему вслѣдъ, когда онъ съ трудомъ, тяжелыми шагами, подымался по высокой лѣстницѣ.
Клодъ Зорэ успѣлъ уже приняться за супъ, когда вошелъ Михаэль.
— Здравствуй, — сказалъ онъ, протянувъ Михаэлю руку; нѣкоторое время они ѣли молча, пока учитель не нарушилъ молчанія: — Тебя здѣсь не было сегодня?
— Нѣтъ, — сказалъ Михаэль, — я былъ загородомъ.
И онъ тутъ же прибавилъ, все въ томъ же тонѣ угнетеннаго огорченія, за которымъ, быть-можетъ, скрывалось чувство смущенія: — Ну, а картины твои вѣдь я уже видѣлъ.
— Да, — отвѣчалъ учитель.
Они снова умолкли, пока Клодъ Зорэ (казалось, будто онъ не хотѣлъ обидѣть Михаэля или не хотѣлъ увеличивать его вины — а можетъ-быть у него, у самого явилась потребность дать иной ходъ своимъ мыслямъ), пока онъ неожиданно не заговорилъ о путешествіяхъ, о чужихъ странахъ, которыя они вмѣстѣ объѣздили, о мостахъ въ Лондонѣ, о Вестминстерскомъ аббатствѣ, гдѣ онъ однажды писалъ этюды, и о двухъ зимахъ, проведенныхъ въ Римѣ.
Въ первую зиму въ Римѣ, — сказалъ учитель и засмѣялся, — ты никогда не возвращался вечеромъ домой; ты цѣлыя ночи напролетъ просиживалъ въ Колизеѣ на каменныхъ скамьяхъ, пока отъ холода не схватилъ лихорадку.
Михаэль вступилъ въ разговоръ.
— А помнишь Норвегію, — сказалъ онъ, — гдѣ ты заболѣлъ — оттого что восемь часовъ стоялъ на льду фіорда и писалъ этюды, а между тѣмъ твои ноги были укутаны въ толстые бѣлые носки.
Учитель смѣялся.
— Боже мой, чѣмъ только насъ тамъ ни кормили. — И вскорѣ прибавилъ: — Было бы гораздо лучше самимъ готовить, какъ въ Алжирѣ — помнишь, какъ мы жарили себѣ на вертелѣ мясо…
Учитель снова замолчалъ, послѣ чего сказалъ, глядя въ пространство: — А все-таки нѣтъ ничего прекраснѣе пустыни.
— Да, — сказалъ Михаэль, выраженіе лица котораго мгновенно измѣнилось.
Разговаривая объ Алжирѣ и объ Египтѣ, учитель внезапно взглянулъ на золотую лавровую вѣточку, все еще торчавшую въ его петлицѣ; и онъ вынулъ ее изъ петлицы и подалъ Михаэлю.
— Хочешь ее? — спросилъ онъ.
Но Михаэль, который вновь задумчиво глядѣлъ на скатерть, сказалъ: — Что мнѣ съ нею дѣлать? Она предназначена тебѣ.
— Да, это правда, — сказалъ учитель и золотая вѣтка съ жемчугами выскользнула у него изъ руки и беззвучно упала на скатерть.