— Нѣтъ, тоже нѣтъ…
Руки учителя внезапно начали дрожать, въ то время какъ онъ перебиралъ папку за папкой.
— И здѣсь ихъ нѣтъ, — сказалъ онъ — и руки его уронили папку, которую они держали.
— Но они должны быть, — сказалъ Чарльсъ Свитъ, который искалъ такъ же, какъ и учитель.
— Но Клодъ Зорэ не шевельнулся. Потомъ онъ сказалъ и, казалось, точно языкъ отказывался ему служить: — Я спрошу у Жака.
И онъ сошелъ внизъ.
Жюль явился на звонокъ.
Учитель спросилъ его: — Когда ушелъ господинъ Михаэль?
— Да такъ, часовъ въ девять, — сказалъ Жюль и прибавилъ: — Господинъ Михаэль ушелъ съ большой папкой.
Учитель оперся рукой о спинку ближайшаго кресла: — Хорошо, — сказалъ онъ — и Жюль удалился.
— Ихъ нѣту, Клодъ, — сказалъ Свитъ, спускавшійся съ лѣстницы.
Учитель все еще стоялъ на томъ же самомъ мѣстѣ: — Я заставлю поискать Жака, — сказалъ онъ.
— А теперь я пойду, — сказалъ Свитъ, — ты усталъ.
— Да, — проговорилъ учитель, который задумчиво смотрѣлъ на свѣтъ: — Теперь я усталъ.
Чарльсъ Свитъ схватилъ его руку.
— Прощай, — сказалъ онъ. — Какъ холодны твои руки.
— Онѣ у меня часто такія, — сказалъ учитель: — Прощай.
Когда Чарльсъ Свитъ ушелъ, учитель вернулся въ мастерскую и завернулъ всѣ лампочки.
27.
Мажордомъ уже собирался потушить свѣтъ въ вестибюлѣ, какъ позвонили у входной двери; привратникъ пошелъ отпирать.
На улицѣ стоялъ господинъ Адельскіольдъ. Странный толстый плащъ съ высоко поднятымъ воротникомъ дѣлалъ его похожимъ на мѣшокъ съ нахлобученной высокой шляпой.
— Это я, — сказалъ онъ, и прислонился къ воротамъ.
Войдя въ вестибюль, онъ снова повторилъ такимъ голосомъ, словно его языкъ ударялся о зубы: — Это я, — и онъ упалъ въ кресло.
Мажордомъ испуганными глазами посмотрѣлъ ему въ лицо, которое выглядывало изъ-за высоко поднятаго воротника: — Вы больны, господинъ Адельскіольдъ? — спросилъ онъ.
Но Адельскіольдъ пробормоталъ тѣмъ же голосомъ: — Скажите, что это я пришелъ.
И онъ продолжалъ сидѣть.
Войдя въ гостиную, мажордомъ засталъ учителя за столомъ.
Онъ казался проснувшимся — но все-таки не спавшимъ.
— Что надо? — сказалъ онъ, быстро повернувъ голову.
— Господинъ Адельскіольдъ пришелъ, — сказалъ мажордомъ, который дрожалъ, самъ не зная почему.
Учитель всталъ: — Адельскіольдъ, — сказалъ онъ: — проведи его сюда.
Учитель продолжалъ стоять, со взглядомъ, прикованнымъ къ двери — пока онъ не увидѣлъ Адельскіольда, который какъ шатающійся узелъ вошелъ въ комнату. Высоко поднявъ руки, тяжело опустившись на кушетку, какъ человѣкъ, которому отказываются служить ноги — онъ началъ рыдать, — такъ рыдать, что казалось, будто все его тѣло рыдало — все его тѣло и вся его душа.
— Что случилось, — сказалъ учитель, — послушайте, что случилось, — повторилъ учитель.
Въ отвѣтъ онъ услышалъ тѣ же рыданія (точно животному была дана способность плакать), наполнявшія комнату своимъ безутѣшнымъ звукомъ.
— Ну послушайте.
— Ну послушайте, — сказалъ учитель, и поспѣшно прибавилъ: — Адельскіольдъ, Адельскіольдъ, снимите ваше пальто.
И онъ принялся его трясти, и ему почти удалось приподнять его, и онъ разстегнулъ ему его пальто: такъ — точно онъ раздѣвалъ маленькаго ребенка.
Рыданіе Адельскіольда постепенно затихало (или оно сдѣлалось беззвучнымъ); онъ сидѣлъ на краю кушетки, какъ-то странно шевеля головою — какъ животное, которому солнце палитъ голову.
Учитель началъ съ нимъ разговаривать, но онъ самъ не понималъ того, что онъ говорилъ.
Внезапно онъ спросилъ, и голосъ его звучалъ хрипло: — Кто былъ при этомъ?
Ему хотѣлось сказать другое слово, но онъ сказалъ „при этомъ“.
Адельскіольдъ впервые взглянулъ на него: — Толь, — сказалъ онъ, — Толь и Эренсвердъ.
— Но если-бъ вы его видѣли, — сказалъ онъ, и казалось, точно вновь исказилось выраженіе его лица.
— Если-бъ вы его видѣли…
Внезапно голова его стала спокойной, и онъ вперилъ свои глаза въ учителя: „У него опустились руки — понимаете — у него опустились руки — вотъ такъ (и Адельскіольдъ изобразилъ это движеніе), вотъ такъ, до того еще, какъ я стрѣлялъ… до того какъ я стрѣлялъ, вы понимаете… и я стрѣлялъ… Я видѣлъ это и стрѣлялъ — какъ въ цѣль… прямо ему въ грудь“.
Учитель задумчиво глядѣлъ на лампу.
Былъ моментъ, когда казалось, будто свѣтъ ея вспыхнулъ въ его глазахъ.
— Прямо въ грудь, — повторилъ Адельскіольдъ.
И по-шведски, и по-нѣмецки, и по-французски, мѣшая языки всѣхъ странъ, которые ему были извѣстны, онъ снова принялся разсказывать, снова показывать: вотъ, вотъ такъ я стоялъ, а вотъ такъ упалъ Монтьё, „да, всѣмъ корпусомъ, грохнулся о землю, — вотъ такъ, лицомъ внизъ, лицомъ о землю — грохнулся лицомъ внизъ о землю — о землю, понимаете, о мерзлую землю“.