Три господина во фракахъ, явившіеся изъ театра, интервьюировали ассистента господина Бруара, курившаго папиросу и безпрестанно повторявшаго: „Очень интересный случай… сердечные клапаны отказываются служить. За нами было прислано ровно въ двадцать минутъ третьяго“.
И, повернувшись къ другому представителю прессы, ассистентъ сказалъ: „Моя фамилія Фабръ, Фабръ“, повторилъ онъ и продолжалъ дальше: „Насъ позвали въ два часа двадцать минутъ. Но господинъ Клодъ Зорэ заболѣлъ уже сегодня ночью“.
Въ углу рисовальщикъ отъ „Matin“ задержалъ Жюля, разспрашивая его все время: „Гдѣ стоитъ кровать, въ какомъ мѣстѣ комнаты стоитъ кровать?“
И повернувшись къ коллегѣ, онъ сказалъ: „Мы травимъ свои клише въ два часа“.
Снова позвонили у входной двери.
То былъ корреспондентъ New-Jork Herald’а. Тонкій, какъ розовый штамбъ, — онъ сказалъ своему коллегѣ: „Кабель ждетъ до полуночи“.
Мажордомъ проводилъ до кареты господина Ру. Карета нотаріуса съ трудомъ пробиралась среди экипажей журналистовъ.
Когда Жакъ вернулся, его спросилъ какой-то господинъ, — нѣтъ ли здѣсь господина Чарльса Свита.
Рисовальщикъ отъ Temps громко разсмѣялся: — Да, да, попробуйте, спросите его. Онъ вамъ разскажетъ! Станетъ онъ грабить свои „мемуары“.
Мажордомъ не отвѣчалъ.
Но когда какой-то господинъ во фракѣ всталъ возлѣ лѣстницы съ приставленной къ уху телефонной трубкой, мажордомъ ухватился за слуховую трубку, и господинъ вынужденъ былъ выпустить ее изъ рукъ.
29.
Жакъ пошелъ дальше, захлопывая за собою всѣ двери, точно онъ ихъ запиралъ на засовъ.
Когда онъ вошелъ, учитель съ трудомъ повернулъ голову.
— Кто тамъ? — спросилъ онъ тихо.
— Это я, учитель, — отвѣчалъ Жакъ.
— Ты?
Учитель прикусилъ губу.
— Подыми меня, — сказалъ онъ внезапно.
У него снова остановилось дыханіе.
Свитъ и Жакъ подняли стонущее тѣло, желтое лицо учителя посинѣло.
— Доктора, доктора, — крикнулъ Свитъ.
Жакъ бросился въ комнаты: „Докторъ, докторъ…“
— Да, да, — отвѣчалъ врачъ внизу.
— Докторъ, докторъ…
— Сейчасъ.
Врачъ быстро взбѣжалъ по лѣстницѣ. Но испуганные крики все еще раздавались въ дверяхъ и внизу по лѣстницѣ, гдѣ толпились журналисты и гдѣ господинъ отъ „Герольда“ спокойно, въ сознаніи своего права, подошелъ къ телефону.
Припадокъ кончился.
Докторъ стоялъ у постели учителя, когда тотъ раскрылъ свои глаза.
— Откройте, — прошепталъ онъ.
— Откройте… откройте дверь въ ванную.
— Хорошо, маэстро.
— Дайте больше воздуха. Больше воздуха.
— Хорошо, маэстро.
Мажордомъ раскрылъ дверь въ ванную комнату, и учитель снова взглянулъ на врача.
— Кто здѣсь? — спросилъ онъ.
— Мы, — отвѣтилъ врачъ.
Клодъ Зорэ сжалъ губы.
— Гдѣ Свитъ?
— Я здѣсь, — сказалъ Свитъ, который стоялъ, прислонившись къ кровати.
Учитель повернулъ на него глаза: — Сядь сюда, — сказалъ онъ. — И вышли остальныхъ.
Врачъ и мажордомъ вышли изъ комнаты и Свитъ присѣлъ на край кровати. И тутъ, близко возлѣ учителя, онъ почувствовалъ какъ дрожало подъ одѣяломъ его тѣло.
Учитель повернулъ голову, онъ заговорилъ тихо. Его лицо свѣтилось въ полумракѣ.
— Когда я умру, Чарльсъ, — сказалъ онъ, — обѣщаешься ли ты похоронить меня на моей родинѣ, у „источниковъ“, гдѣ я родился? Тамъ, среди полей, хочется мнѣ лежать; тамъ, гдѣ всходятъ посѣвы, гдѣ зеленѣетъ трава. Т а м ъ похорони меня. И скоро никто не будетъ знать, гдѣ зарыли то, что нѣкогда называлось Клодомъ Зорэ.
Учитель закрылъ глаза.
Изъ ванной комнаты доносился звукъ падавшихъ капель.
— Ты мнѣ обѣщаешь это? — сказалъ учитель.
— Да, Клодъ, обѣщаю тебѣ.
Учитель пристально посмотрѣлъ ему въ лицо, точно онъ требовалъ клятвы.
— И похороните меня утромъ, когда будетъ всходить солнце, и чтобы никто не зналъ того мѣста, гдѣ я буду похороненъ.
— Обѣщаю тебѣ.
— И пускай на моей могилѣ никто не ставитъ камня съ моимъ именемъ, пока ты будешь держать свое слово — ты мнѣ обѣщаешь?
— Да, я обѣщаю тебѣ.
Рыданія прорвались сквозь сжатыя губы Чарльса Свита. И учитель спокойно сказалъ: — Ибо люди не должны воздвигать памятниковъ тѣмъ, кого они не знали.
Чарльсъ Свитъ закрылъ руками свое лицо, но слезы просачивались ему сквозь пальцы.
— Клодъ, ты вѣдь знаешь, кѣмъ ты былъ?
Но учитель раскрылъ подергивающіяся губы и сказалъ: — Я не былъ ни кѣмъ. Кто можетъ сосчитать, Чарльсъ? Никто изъ насъ.